Ильзе Штёбе была казнена в ночь с 23 на 24 декабря 1942 года. Казнена на гильотине.
Героическая дочь своей родины, славная антифашистка Ильзе Штёбе Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР была посмертно награждена орденом Красного Знамени.
А. Бринский.Макс.О Юзефе Собесяке
Макс — партизанский псевдоним Юзефа Матвеевича Собесяка, позже прославленного военачальника Польской Народной Республики.
Я познакомился с ним осенью 1942 года, когда по заданию командования вышел с отрядом на Волынь, чтобы развернуть разведывательную работу на Сарнинском, Ковельском и Здолбуновском железнодорожных узлах, а также в некоторых районах Ровенской и Волынской областей. Среди действовавших на Волыни партизанских отрядов был и отряд под командованием Макса. Партизаны Макса оказали нам большую помощь в сборе сведений о вражеских войсках.
Когда мы знакомились с местными партизанскими отрядами, мой заместитель Иван Насекин, рассказывая об отряде Макса, обронил такую фразу:
— Не знаю, как с ним держаться: ведь он польский офицер. И то удивительно, что большинство в отряде — это украинцы, русские; поляков там раз-два и обчелся, а командует ими поляк!
— А как партизаны относятся к своему командиру? — спросил я Насекина.
— Хорошо относятся, уважают, — ответил он. — И в отряде порядок.
На другой день я побывал в отряде Макса, познакомился с людьми, с жизнью партизан. Самого Макса мне повидать тогда не удалось: он находился на боевом задании.
Отряд состоял из людей тринадцати национальностей, это действительно была многоплеменная братская семья, объединившая свои усилия на борьбу с гитлеровскими захватчиками. Тут были партизан гражданской войны щорсовец Сильвестр Миткалик, старый подпольщик Лукьянчук, капитан Иван Данильченко, возглавляемая коммунистом Бутко группа пограничников, группа молодежи во главе с комсомольцами Павлом Миткаликом и Маломедиком…
Было видно, что люди не только уважают, но и любят своего командира.
На другой день после обеда мне доложили, что в наш лагерь прибыл Макс. Я вышел из землянки и увидел приближавшуюся группу партизан. Впереди шел рослый, хорошо сложенный красивый блондин с открытым веселым лицом. Он был в сером пиджаке, подпоясан широким армейским ремнем, на котором в кобуре висел пистолет с длинной белой цепочкой, за спиной — карабин.
— Командир отряда Юзеф Собесяк, Макс, — представился он на украинском языке с сильным польским акцентом и при этом поднес два пальца к козырьку своей черной поношенной, но аккуратной кепки: так отдают честь в польской армии.
— Командир отрядов Бринский, дядя Петя, — ответил я на представление Макса.
Мы пожали друг другу руки.
Пригласив его в землянку, я стал расспрашивать о делах партизанских, о том, как ушел он от немцев, когда везли его в ковельское гестапо (об этом уже говорили в отряде).
Макс оказался общительным, душевным собеседником. Мне понравились его откровенность, взгляды на политическую и военную обстановку. Появилась уверенность, что в нем я нашел хорошего друга, и мое первое впечатление оправдалось.
За ужином я спросил Макса:
— Вы имеете офицерское звание?
— У меня чин подофицера, — ответил он.
В свою очередь, и я рассказал Максу о себе, познакомил его с работой наших отрядов, спросил, согласен ли он присоединиться к нам. Макс согласился. Завершая беседу, я сказал, что у нас в отрядах такая традиция: хорошее знакомство и дружба скрепляются боевыми делами.
Макс с улыбкой заметил, что это отличная традиция.
— Для первого знакомства даю вам две мины, — продолжал я. — С вами пойдет один наш опытный командир. Нужно взорвать два поезда. Только прошу не считать, что это проверка.
— Договорились! — ответил Макс.
Еще раньше, до личной встречи с ним, мне было известно, что он из крестьян-бедняков Люблинского воеводства Красноставского повята, в детстве работал батраком у помещика, затем рабочим на заводе. В сентябре 1939 года, когда гитлеровская Германия вторглась в Польшу, Юзеф Собесяк служил в армии, сражался против немецко-фашистских захватчиков. Вскоре страна была оккупирована врагом. Не желая оставаться под властью фашистов, Макс перешел на советскую территорию. Работал на заводе, был директором ковельских машинно-тракторных мастерских.
Когда гитлеровская Германия напала на Советский Союз, Собесяк эвакуировался на восток страны с отходящими частями Красной Армии. Позднее он неоднократно просил военкоматы направить его в действующую армию; в конце концов он получил возможность принять участие в борьбе против гитлеровских захватчиков.
Макс вернулся в оккупированный врагом городок Маневичи, недалеко от Ковеля. Тут его никто не знал, и он устроился слесарем в одной частной мастерской, а затем связался с подпольщиками. Ему предложили перейти работать в районную типографию: нужно было иметь там своего человека.
Вскоре стали появляться листовки, призывающие к борьбе против фашистских оккупантов. Листовки вызвали переполох. Бургомистр и комендант полиции приняли все меры, чтобы найти антифашистов. Производились облавы, аресты, допросы; начались расстрелы. Полиция долго не могла раскрыть подпольной организации. И все же в конце концов Макса арестовали. После предварительного допроса, ничего не добившись, его направили в ковельское гестапо. Семь полицаев-конвоиров повезли связанного Макса в Ковель. Ясно было, что в Ковеле его узнают и он будет повешен, что кроме него могут погибнуть жена и двое детей, которые там скрываются.
Лежал он, связанный, на санях и упорно думал о побеге. Не будь связан, можно было бы броситься в этот густой кустарник, что у самой дороги, скрыться в лесу, а там снова борьба! Что же делать? Надо как-то усыпить бдительность конвоиров. Макс пытался с ними заговорить, попросил закурить. Те не отвечали. А потом старший вообще запретил ему разговаривать.
Тогда Макс начал петь, а пел он, к слову сказать, хорошо!
Сначала шли религиозные песнопения. Полицаи не останавливали, не запрещали. Потом он затянул украинские песни. Полицаи стали прислушиваться. Но вот полилась нежная, хватающая за сердце мелодия:
Згадай, казачэ, минули рокы,
Як мы з тобою кохалысь вдвох.
Один полицай не выдержал и поддержал:
И ты схылылась мэны на груды,
Тихо шэптала: люблю тэбэ…
Последующие куплеты пели уже все. Далеко разносилась песня, отвечало ей лесное эхо…
Старший конвоир сунул в рот арестованному папиросу:
— Покури и еще споем, — сказал он.
Конвоиры стали разговаривать с Максом, однако рук ему не развязывали. А до Ковеля все ближе… Стараясь не выдать своей тревоги, он сохранял уверенный, спокойный вид. Один полицай даже пожалел, что будет скучно возвращаться без такого веселого арестанта.
— Пустяки, ошибка, забери ее холера. С кем теперь не бывает? Быстрее бы до Ковеля добраться, там разберутся; обратно в Маневичи опять вместе поедем, — заявил Макс, прикидываясь беззаботным простачком.
На полпути остановились на хуторе, чтобы лошадей покормить и самим перекусить. Пять полицаев зашли в хату, а двоих оставили возле арестованного. Немного погодя один полицай вышел и распорядился:
— Развяжите арестованного и ведите в хату.
Макс расправил онемевшие руки и ноги, метнул острым взглядом: совсем близко темный лес. «Бежать, бежать… Нет, нельзя: три вооруженных полицая рядом…»
В хате полицаи уже похозяйничали: на столе три бутылки самогона, огурцы, сало. Около плиты хлопочет оробевшая хозяйка. На сковородке жарится яичница.
— Садись, — распорядился старший конвоир и налил арестованному самогону.
Макс выпил, закусил.
— Ну а теперь спой, — сказал старший.
Макс спел несколько украинских песен, пьяные полицаи подпевали.
— Хорошо поешь, но из гестапо тебе не вырваться, — ухмыляясь, сказал полицай.
А Макс пел и обдумывал план побега. Полицаи пьяные, трое уже едва языком ворочают. Винтовки стоят в углу возле дверей…
Но у полицаев есть еще пистолеты, гранаты. Броситься к двери — ничего не получится, успеют выстрелить. Есть надежда убежать, когда будут выводить из хаты, воспользоваться теснотой. «Что делать, как лучше?.. Решать немедленно!» Вдруг взгляд Макса остановился на окне, выходившем в огород. За ним росли яблони. А дальше, за огородом, начинался лес.
— Запевай последнюю, будем собираться, — сказал старший конвоир.
Макс запел свою любимую:
За золото счастья не купыш,
А сэрденько можно згубыть…
Пел и поглядывал на окно, лихорадочно взвешивал, может быть, единственную и последнюю возможность уйти от мук и смерти. На глаз смерил расстояние. «А что, если сразу броситься, телом вышибить раму, — недаром же я был спортсменом. Но надо без сапог, чтобы легче бежать».
— Одевайся, пойдем! — приказал полицай.
— Разрешите переобуться, а то ноги отекли.
— Переобувайся, только побыстрее. — Два полицая забрали винтовки и вышли из хаты. Остальные одевались.
Макс снял сапоги, пальто, остался в шерстяных носках, свитере и ушанке.
Стремительный бросок. Звон стекла, треск рамы — и Макс на воле! Казалось, он не упал на снег, а лишь слегка коснулся его, выпрямился, как стальная пружина, и стремглав побежал к лесу по мягкому мартовскому снегу.
Конвоиры в первое мгновение растерялись, даже не поняли, что произошло. Потом бросились к окну, выскочили во двор, кричали, стреляли.
Макс не оглядывался. Он слышал крики, выстрелы и бежал… И вот уже он в лесу.
Бежать здесь труднее, зато безопаснее. Долго гнались за Максом полицаи, а потом крики и стрельба прекратились: преследователи отстали. Около восьми километров пробежал Макс.
На одном хуторе его обули, одели и помогли добраться до польской колонии Конинск.