Георгий Славгородский вел дневник открыто, иногда читал его своим товарищам; изредка, когда у самого не было времени, просил ординарца сделать запись о прошедших событиях. Похоже, ни он, ни его сослуживцы понятия не имели, что вести дневник на фронте не рекомендуется. Более того — если бы дневником Славгородского занялись соответствующие органы, у него могли быть серьезные неприятности, и не столько по случаю критических заметок, сколько из‐за нарушения секретности: в тексте есть и номера частей, и фамилии командиров разного ранга, и прочие записи, которые могли представлять интерес для противника.
Случай Славгородского в этом отношении не уникален: столь же открыто вел дневник сержант, затем лейтенант Владимир Гельфанд. Гельфанд тоже читал иногда фрагменты из своего дневника сослуживцам. Его непосредственный начальник даже советовал ему использовать для записей простой карандаш вместо химического — для лучшей сохранности. Не скрывали, что ведут дневник, и некоторые другие военнослужащие.
Славгородский трепетно относился к книгам, был книгочеем. В период панического отступления летом 1941 года Славгородский заглядывает в чье-то окно: «Книг — целый шкаф, патефон, пластинки… Книги! Мои друзья, простите, сейчас не до вас. Оставайтесь, только не сгорите» (17.08.1941). Оказавшись в ходе отступления в сельской библиотеке, он снова мысленно разговаривает с книгами: «Светил спички, смотрел на полки с книгами и думал: друзья мои, война, жаль мне вас, что вы одни, извините, что я не с вами, останусь жив — я друг ваш верный» (запись от 07.09.1941).
Славгородский много (когда позволяли условия) читал. И постоянно примерял на себя роль писателя. «Прочитал 2-ю кн[игу] „Тихого Дона“, прочитав, поцеловал пожелтевшие листки „роман-газеты“… Как все реально, сжато… Читал и примеривал: как бы я сам стал описывать… И мне казалось, что эта задача мне посильна» (16.10.1941). «Патриотизм, любовь к Родине — это полотно, на котором рисуется картина жизни, — записывает он в декабре 1942 года в Сталинграде. — Я чувствовал себя сегодня Толстым, представителем русской литературы в период великих событий» (17.12.1942). Ни больше ни меньше!
Прочитав биографию Михаила Фрунзе, Славгородский отнюдь не вдохновился, а скорее расстроился: «Великий уже с детства велик! А я гусей с дедом Кирсаном пас! Не будет из меня великого человека. Я оригинальная посредственность! Жалок сам в своих глазах! Черт догадал меня родиться в такой жестокий век с душой и сердцем» (20.08.1943). Нетрудно заметить, что он перефразирует Пушкина. Перепады настроения, переходы от самоуверенности к разочарованию случались у него нередко:
А жизнью своей я недоволен! С меня не вышел интеллигент, и вся моя учеба пошла прахом! Но разве можно жалеть о несбывшемся?! И кто его знает: может быть придет перо в мои руки, и я тогда ни слова о судьбе своей и для меня тогда вернется всё: «и торжество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь». А сейчас — поворот от лирики к прозе! От любви к войне! Напрасные труды найти честного человека в Армии! Разврат! (23.08.1943)
Ради литературы он был готов пожертвовать военной карьерой: «Но хоть до генерала дослужись в армии, я всегда готов буду сменить штык на перо, „есть“ на „хорошо“. Иначе моя жизнь будет бессмысленна!» (31.12.1942) «Жажда деятельности! Вот почему мне близка мысль партизанской войны в тылу. Но все это не главное, а главное — это литературные мечты» (24.08.1942).
На самом деле главным в жизни Георгия Славгородского стала война. Воевал он храбро, а главное — умело. Уже в первые месяцы участия в боевых действиях проявились его лидерские качества: инициативность, сообразительность, готовность взять командование на себя.
Попав в окружение в Полтавской области в начале октября 1941 года и оказавшись в группе военнослужащих, в которой были несколько командиров, сержант Славгородский именно так и поступил, поскольку никто не решался взять на себя инициативу.
Я слушал, слушал их и гаркнул: «Ну, б… Я самый младший, я боец, а буду всеми вами б-ми командывать (так в тексте. — О. Б.)! Я поведу!» Что ж, торговаться не было времени: наступала заря и надо было затемно пройти деревни.
И пошли мы своей компанией впереди, люди за нами. Им все равно кто будет вести, лишь бы они не первые шли, что для них теперь собственное достоинство, лишь бы жизнь спасти…
«Зачем свою жизнь, судьбу в такой обстановке вручать кому-то, когда у самого есть голова на плечах», — резюмировал Славгородский (05.10.1941).
Через две недели окруженцы, ведомые сержантом Славгородским, вышли к своим в районе Великих Сорочинцев, известных каждому школьнику по «Сорочинской ярмарке» Гоголя. Напомню, что Николай Гоголь родился именно в этом селе.
Судить о воинской доблести и умениях Георгия Славгородского мы можем преимущественно по его записям. Но они вполне подтверждаются объективными данными. Начав войну сержантом, Славгородский дослужился до майора, командира батальона. Стал комбатом, не командовав до этого ни взводом, ни ротой. Восхождение тем более впечатляющее, что Славгородский не получил специального военного образования. За его плечами были только двухмесячные курсы политработников, но на этом поприще карьера не задалась: то ли грамотности не хватило, то ли излишняя прямота подвела. Он был награжден орденами Красного Знамени (за «мужество, смелость и умение в руководстве подразделением» при форсировании Южного Буга 22 марта 1944 года) и Отечественной войны 2‐й степени за бои 13–19 августа 1944 года в ходе Висло-Сандомирской операции.
Война обнажает и лучшие, и худшие качества людей; последние — чаще. Славгородский, неоднократно с этим сталкивавшийся, философствовал:
Война — это ускоренная жизнь, где жизнь борется со смертью, где риск — благородное дело, где одни кровь проливают — другие ордена получают, где сильный побеждает, а слабый погибает, где одному война, а другому рай… где под официальным лепетом и штатной должностью скрываются подлые душонки… Я узнал и услышал погоню за местом, должностью и мне представились во всей наготе чиновничьи страсти, дотоле мне неведомые (31.12.1942).
Страсти во время войны кипели также в отношении наград. В воспоминаниях и дневниках ветеранов это одна из самых болезненных тем. Не обошел ее и Славгородский. По случаю награждения орденом Красного Знамени он записывал:
Сегодня получил орден, красивый орден; все поздравляют и все любуются его красотой. А мне досадно, что вернули, поскупились дать отечественную. Небось в тылу, в штабах блядей и подхалимов награждают, а строевому командиру, десять раз наперед уже заслужившему его, скупятся (19.05.1944).
Неясно, что вызвало досаду Славгородского: орден Красного Знамени по статусу выше ордена Отечественной войны. Возможно, то, что первую награду (если не считать медали «За оборону Сталинграда») он получил только в мае 1944-го, хотя воевал уже почти три года, участвовал в крупнейших сражениях, был ранен. Войну Славгородский начал на Юго-Западном фронте, участвовал в боях за города Канев и Черкассы, а также в Черниговской и Полтавской областях. Затем участвовал в боях на Калининском фронте в районе Старой Руссы и озера Селигер. Принимал участие в Сталинградской битве (Сталинградский фронт), затем — в Курском сражении (Степной фронт). Третьего августа 1943 года, во время Курской битвы, был ранен под Орловкой. После излечения с ноября 1943 года сражался на 2‐м Украинском фронте, участвовал в боях за Кировоград, Первомайск и другие населенные пункты. Потом воевал в Молдавии (по старой памяти — Бессарабии), Румынии, Польше, в январе 1945 года пересек границу Германии.
Немалое место в дневнике занимает описание боев, в которых участвовал автор, нередко детальное, иногда беглое. Вот типичная сцена периода катастрофических поражений лета 1941 года:
Мы поднялись в гору, чтоб отходить лесом. Немного не выбрался на горку ефрейтор Кишка из взвода управления. Остановились, нас пули уже не достают, под пулями вытащили тело товарища, тащили попеременно его на плечах. Тяжел безжизненный человек. Спустились в овраг, чтобы пули не доставали, тащили к дороге. Здесь наша пехота. Мы остановились, приспособили плащ-палатку (мою) на винтовки, понесли дальше. Наши в панике бегут. Какой-то капитан, какой-то ст[арший] пол[итрук]. ругаются, кричат, надрываясь заворачивают назад, бьют бегущих наганом по спине. Но всё одно бегут. Мы вынесли на улицу, нас обстреляли минами, и мы бросили товарища на улице. Здесь была машина, можно было взять раненого, но про него забыли уже. В беспорядке, в панике бегут наши по улице (24.08.1941).
Сталинград: «Противник близко, но развалины безлюдны. Мы охотимся за ним, он за нами, стреляем друг другу по амбразурам. Люди день и ночь дежурят у амбразур на холоде: измученные, грязные, обреченные» (07.12.1942).
Воевать было нелегко и тогда, когда война докатилась до границ Германии. Романтики не прибавилось. Первого января 1945 года батальон Славгородского получил задачу овладеть польским селом Кортыница. Комбат записывал на исходе дня:
Сегодня тоже ночь почти не спал: все хлопоты с 6 роты. Командир роты проявляет беспомощность: пулемет у него в нужный момент, когда подошли немцы, не работал, люди побежали, плачут, что холодно, подрываются на минах вместе с саперами. Назвать распиздяем — боязно, как бы совсем руки не опустил, командир молодой. Досада берет. Злюсь, волнуюсь в себя. Сколько надежд возлагал на эту роту, а вот тебе 17 человек уже нет! …Однако полон решимости, насторожен и добьюсь успеха в бою, не я буду! «Не мытьем, так катаньем». Чувствую, что командование на меня меньше надежд возлагает. Докажу обратное! Отпроситься бы в дом отдыха, набраться энергии… Предприимчивость, энергия — должны в первую очередь характеризовать командира. Лень, бестолковщина и трусость — приводит к гибели, это смерть (01.01.1945).