Братан же мой всё больше нажимал по учёбе, не ввязываясь в жизнь сверх уставных правил; личный «кодекс» также оставался без должного с его стороны внимания, хотя и знал Павлуха, что этой своей излишней усидчивостью, туповатым прилежанием и отстранёнкой от управления текущими делами заметно принижает мой устойчивый авторитет. К тому же зачастил в библиотеку, стал как умалишённый книжки читать, до которых прежде голова и руки не доходили. Да и откуда им в нашем бараке взяться было, книжкам этим — наши тамошние книжонки, какие по случайности соседями добывались, разве что гвоздём через корку к стенке прибитыми висели, по правую руку от уборного очка, как дармовая подтирка без лишнего узора. А чуть спустя он на разговорник наткнулся, чтобы с русского на латынь, сразу, и с примерами для мудрости на всю жизнь, когда нужно мысль не просто высказать, а по такой кривой фене донести, чтоб и самому было гордо, и другим не сделалось обидно.
Короче, оформил на себя, типа формуляр, на тумбан к себе устроил, ближе к голове, и стал смотреть в него, шевеля губами. Я ему намекнул, ясное дело, чтоб затыкал гундосить, позора после не оберёшься насчёт такой странной фени. А он мне в ответ говорит, продевши братский намёк мимо ушей:
— Non enim bonum aliud. — И шифрует обратно, оттуда сюда: «Что хорошо для одного, для другого невозможно».
Вот потому и не стал он выше того, чего сам себе же назначил, середина для него — верхний край. Ну, пацаны, видя такое, сначала потихоньку, за спиной, кто со смешливой ухмылкой, кто без ничего, и прозвали его Паштетом: типа хоть и свой, и при братане́ отирается, но всё ж мягкотелый, не орёл, без нужной для дела твёрдости, а страх если и наводит, то лишь из-за похожести мордами. И не боец по духу, а больше просто участник по необходимости.
Сам Павлец и возражать не стал против такой кликухи, принял как должное, как законное, своё. Ну а те после этого и таиться перестали, так всё само собой в обиход и вошло: я — Сохатый, брат — Паштет. А оба мы — сила с волей и сдержанность со справедливостью, делённые хоть и не поровну, но зато на два неотличимых один от другого лика.
Вышли когда — это уже под самые восемнадцать было, хоть иди и голосуй против всех, — первым делом к себе в барак возвратились, в Перхушково — куда ж ещё? Мать наша, как и раньше, жила у себя там на собачьих метрах вечным задротом, так и дальше один за другим года перебирала: мало чего в жизни у неё переменилось, разве что морщин себе избыточно нарастила, пока мы с Паштетом малолетку волокли.
Сели, оттянулись родственным разговором: то-сё, как сама, чего сами думаем теперь, всё такое. А спать, как время подошло, пришлось на полу — диван наш прошлый, раскладной на двоих, окончательно прогнил и рухнул, пока мы там поднимались на дрожжах временного жизненного успеха — мать его после кусками на помойке хоронила, последнюю после нас с братом овеществлённую отцову память. Утро туманное встретило нас первым мужским огорчением, что идти-то, как и спешить, больше некуда.
В обед тоже нормально отметили первый день уже, по сути, ничем не ограниченной свободы. Но особого утешения нам это уже не принесло, потому что обоих внезапно накрыло досадой, что сзади у нас осталось до хрена всякого памятного, хоть местами и паскудного, а вот впереди не маячило вовсе ничего такого, чтобы близко к душе расположилось. Горизонт наших ожиданий не освещался даже тухлым светом от паяльной лампы, которой я всё собирался помучить материного кота, устроив ему допрос с пристрастием, да не успел — тот сдох намного раньше нашей обратки.
Следующую неделю Паштет мой провёл при матери, но больше всё ж один: сунул нос в так и не возвращённый в колонийскую библиотеку латинский разговорник и промолчал с понедельника по пятницу, ожидая, пока я приму решение насчёт нашей будущей сдвоенной судьбы. Я же всё это время посвятил обследованию современного рынка. Начал с вещевого, но уже к началу третьих печальных суток свободы, полностью разочаровавшись в перечне его услуг, резко сменил маркетинговую доминанту. Такими, если заодно сказать, словесными оборотами теперь стало принято обозначать то, что до нашей первой изоляции называлось толкучкой хе́ровой или, если проще, полной жопой.
После этого моего открытия весь попутный перечень дел сферы занятости, если брать его, усредняя от и до, я пропустил вообще как вещь негодную для нас с братом ни по какому, поскольку везде, куда ни кинь взгляд, пришлось бы изрядно нервничать, связавшись не с сутью вещей, а с вещами по сути. Выражаю то же самое словами — чтоб нормально наварить, надо поначалу обзавестись средствами для покупки и доставки вещей, после — хранение и реализация, а уж только потом, когда какая-никакая маржа прилипнет к рукам, тебе отобьют почки менты, если не поставят на счётчик взрослые бандюганы. И всей твоей работы, какую совершал, хватит только, чтоб её оплаченный остаток ушёл на покрытие коммуналки за материн барак.
Держать братский совет с Пашкой я не стал, просто на другой понедельник мы с ним вышли по месту новой службы, в состав лихой бригады одной из городских ОПГ, самыми простыми солдатами, где для начала, встав на довольствие, получили по даровому кастету. Короче, сделались низшими — если квалифицировать по признаку подчинённости верхним, учитывая наличие у тебя мандата, разрешающего, начиная уже со вторника, пристальней, чем раньше, глазеть по сторонам, важничать, придав лицу бесстрашие и суровость, а также принимать участие в боевых операциях по изъятию у народа излишков, наезжая там и сям на отдельных его представителей. Рядом несли службу такие же, как мы, мелкота из бывших неудачников, сплошь и рядом порождаемых улицей: мелкие воры, угонщики тачек, ранее не организованное хулиганьё и гоп-стопники, скрытые наркоманы, решившие упорядочить таким макаром добывание жизненно необходимых доз, и прочие «individua» из «liberum gregem» — «индивидуумы свободной стаи» — так обозвал наше новое дело брат мой Паштет, заступив на должность моего персонального старпома. Надо сказать, в трудоустройстве этом немалую роль сыграло наше былое лидерство на малолетке. И плюс к тому намёк на селезёнку бывшего тамошнего верхнего.
Проверять сведения в кадрах ОПГ не стали, просто один серьёзного вида дядя, типа бригадир, какой беседовал со мной, с перебитым носом и тусклым взглядом, одетый в кожаный пиджак и треники с лампасами, дал понять, что если где-то после не сойдётся, то особо упрекать за это никто не станет, просто уроют за попытку въехать в рай на чужом херу́, поскольку такое не прощается, даже если и нет у тебя ещё права избираться и избирать. Он в тот день пришёл забирать месячную выручку, а я его выследил, угостил закурить и представился по полной форме. Сказал ещё для пущей убедительности, что только откинулся с малолетки и к тому же имею неотличимого брата, так что случись вдруг чего, то алиби будет обеспечено, если всё делать по уму.
Он говорит:
— Это как, в смысле?
Я в ответ вежливо растолковываю, дивясь его недогадливости:
— Ну гляди сам, к примеру, валю типа́ какого-нибудь или, предположим, берём кассу, а я дома позабыл лыжную шапку с глазницами. И ни хера, всё тип-топ, ваши пишут, наших нет.
— Это почему так? — не врубается бригадир. — А где ж наши-то были в это время? Кто валил-то?
Я жму плечами, попутно стремясь засунуть свой снисходительный тон себе же сами знаете куда.
— Были на месте, в том-то и дело. Вместе со мной. А братан мой, Паштет, в это время делал бы себе-мне нормальное алиби. В смысле, для меня. В людном месте и при свидетелях. Допустим, поскользнулся на гнилом банане на глазах у мента, а после отряхнулся и у него же справился, как лучше отыскать травмопункт. Ну, как Штирлиц сделал с чемоданом радистки Кэт — помнишь?
— И чего? — снова не въезжает кадровик в лампасах. — В чём фишка-то?
— В том, — отвечаю, — что «non apparet — culpa nulla», — и дешифрую: — «Нет доказательств — нет вины», как говорится. Паштет такое из учебника вызнал, ещё в колонии, пока всё, что там плохо лежало на самой поверхности, перегонял с русского в латынь и обратно. Ему придумалось, и он сразу же со мной поделился. Сказал, «praesumptionem innocentiae» — презумпция невиновности. А я вот с тобой теперь делюсь, как нижний с серединным.
Ну, он чешет себе за ухом и говорит мне, но уже с зачатком первой уважухи:
— Далеко пойдёте с Паштетом, чувствую, это ж надо, как изловчились выдурить такое, прям не подкопаешься. — Но тут же озадачивает: — А если догонят, что двое вас на одну морду, чего делать станете, как отпираться тогда? Один же, наоборот, другого паровозиком тогда потянет как сообщник, и выйдет вам групповая статья с предварительным умыслом, а это всегда херовей, чем без неё.
Ну, к этому вопросу я уже и сам был готов, без Паштета: тот, главное дело, правильную основу заложил, верно обозначив самою суть нашей будущей криминалиады и вовремя наметив ментальные, как сам же и сказал, подходы к ней. Дальше я уже самостоятельно развил его идею, мысленно протянув её в нашу будущность на ниве противоправных, но и праведных дел.
— Смотри, — говорю ему уже как окончательно свой, — и вникай, братан. Даже и просекут если, что подмену устроили, всё равно ни за что не докажут, какой, кто, когда и где был один из двух одинаковых нас и чего натурально сотворил. У нас даже отпечатки пальцев одинаковые, как две карты одной и той же страны с той же типографии. И у зубов одна морфология, так Паштет вычитал, не говоря уж про рост, вес и форму ушей. Это я к тому, что если что, то пойди ещё разберись, кто кого лапал и чья рука осталась на месте события. В смысле, палец, отпечаток его потного следа. Или при пожаре, скажем, зубы остались при челюстях, так и тут тоже не факт ещё, чьи и от кого из нас, если один, не дай бог, — того, а другому ответ держать. Какому, господа присяжные? — Я выпустил воздух и продолжил обволакивать дядю преимуществами криминальной жизни сообщества при наличии в ней однояйцевых бонусов: — А дальше мы с Паштетом просто идём в глухую отказку, как дозволяет Конституция, а присяжные пусть себе после яйца шлифуют, вхолостую, потому как при такой нашей двоякости просто пальцем тыкнуть в никого из нас им уже не удастся, больно легко сшибка выйдет, что не может на приговоре не отразиться, а это недопустимо по новому уложению, я сам про это читал. Плюс нормальный заступник, из прирученных и запуганных нами же юридических адвокатов.