В итоге Ашот получает трон. Он же, при полной оплате услуг всех вовлечённых в дело сподвижников, оказывает Рыбе единовременную материальную благодарность по итогам прибылей первого года житья под его новым старым верхом. Но только теперь уже двойную против прежней. Оп-па! Сказала неверное слово и взялась за рот, тревожась, что тот въедет в роковую ошибку, озвученную по неосторожности. Однако не въехал, просто уточнил для себя ожидаемую цифру. И они ударили по рукам. Вылезая из «Бентли», поинтересовался:
— А тебе самой для чего это, Муза?
— Для справедливости, — задумчиво отозвалась та, ничуть не смутившись вопросу, — не могу видеть, как маешься на своём жалком проценте, а ведь раньше имел их в разы больше ста.
На тестовый закидон Ашот вновь не отреагировал как надо, чем подтвердил правильность принятого в отношении его и Гамлета решения. Рыба была спокойна. Тем более что следующим по счёту вновь должен был стать он, бедный Йорик, но только хлебнуть из его черепушки придётся уже не Черепу, а совсем другим людям. И не сразу, а через время, потому что нельзя дважды войти в одну и ту же жидкость, не пересидев сколько-то у её края, — лишь бы не повывели за время, пока сама живая, правильных людей. И ещё не было б войны с Китаем.
Через четыре с половиной месяца Гамлет, он же Череп, согласно решению беспристрастного суда по уголовным делам последней инстанции, отбыл этапом в колонию строгого режима в город Краснокаменск, что под Читой, где, используя непререкаемый авторитет, вскоре подмял под себя местных сидельцев и сделался смотрящим по зоне. О факте суда и последующего убытия авторитетного человека написали все главные газеты города, не говоря уж о Сети, расплескавшей выгодную инфу так и сяк.
Ашот, побыв какое-то время в тени, вновь воссел на утраченное когда-то место. А присев, первым делом спустил команду в «Низ», к Венере, отвалить от «Шиншиллы», потому как в эту сторону всё ещё имеет свой интерес ихняя общая благодетельница, Муза Рыбина. Сама же Рыба, посредничавшая в этой сделке, через год с небольшим честно получила обещанное и даже несколько больше того, на что рассчитывала. Однако особой радости это ей не принесло, полученная цифра не сделала её состоятельней настолько, чтобы вынудить расстаться с красивой иллюзией насчёт своего специального предназначения на этой земле. Не остались забытыми финансовым вниманием победителей и прочие участники операции по восстановлению девственной чести — правильные хлопцы из всех примыкающих к сделке госорганов.
В 2006-м, уже полным весом обретя нужное доверие администрации, Череп получил весьма интересное предложение, от результативности которого зависело его условно-досрочное освобождение, УДО. Предложение было сверхсекретным, если не сказать, смертельно тайным. Делали его двое: начальник зоны и кум. И это могло стать путём к вершине от промежуточного краснокаменского верха, который был отвратительным низом вне границ колючки, до того высокого и правильного, выше какого забраться можно, лишь расставшись с тем.
Я же, встряхнувшись после визита к Музе Рыбиной, вернулась в тот день в «Шиншиллу» и занялась текущими делами. На мне лежали все закупки по спискам мужа, внешние контакты, контроль за персоналом, необходимые расчёты и утряска любых проблем, не связанных с готовкой и меню. Начиная с того дня, когда мы открылись, я для себя окончательно решила больше не привлекать Германа к решению любых вопросов вне его прямой компетенции.
Так, по сути, вышло и с этим мальчиком, хотя, как выяснилось потом, их было двое: совершенно не отличимых один от другого, но таких разных по характеру. К моему непритворному удивлению, оба были профессиональными бандитами и представляли довольно известную в Москве группировку. По крайней мере, именно так сообщил Пётр. Сначала, правда, пришёл один Павлик, который у них же Паштет, с тихим голосом, вежливой улыбкой, мягкими манерами и удивительной особенностью поддерживать свои предложения краткими вставками из латыни. Перевода я, само собой, у него не спрашивала, делая вид, что всё понятно и так, хотя, не скрою, всё же кольнуло меня нечто изнутри, намекая на моё же человеческое несовершенство.
Через неделю-другую подгрёб и второй близнец, Петя, который был уже Сохатым, старший из двоих по их бандитскому делу, именно такое у меня сложилось впечатление. С ними обоими знакомить Германа я решительно не захотела, сама вступила в переговоры и сама же в дальнейшем поддерживала наши двусторонние отношения до того дня, пока они в силу одной неприятной истории не испарились с нашего горизонта бесследно.
Сев за стол переговоров, мы всё решили быстро и по-деловому, чем остались удовлетворены обе стороны. Те — что не пришлось стращать эту миловидную молодую женщину больше нужного, как и тем, что точка прибыли оказалась ещё не захвачена такими же преступными орлами, как сами они. Я же — из-за того, что в тех или иных боевых пацанах у нашего бизнеса уже имелась нужда вполне предметного свойства, учитывая недавнее неприятное событие у вентилятора. С этого дня ребята встали ко мне на зарплату, но имея при этом в виду в самом ближайшем будущем снимать уже конкретную долю, калькулируя охранительный бюджет от того момента, когда дела наши лягут на устойчивый и крепкий плюс. С этого же момента они брались защищать мой бизнес от посягательств с любой стороны, всячески способствуя своей бандитской отзывчивостью его процветанию и дальнейшему развитию. И скажу прямо, пока шли эти разговоры, пока мы вырабатывали условия на сейчас и наперёд, пока они заочно представляли тех, кто стоит за ними, и объясняли, чего нам следует ожидать в случае, не предусмотренном этим договором, я вела себя как вполне нормальная, ушлая и по-деловому милая сука, давно привыкшая к подобным отношениям с людьми, пришедшими со стороны не только за тем, чтобы узнать, как пройти в библиотеку. Но что оказалось ещё более странным, нежели это новое, взявшееся во мне неведомо откуда качество, взросшее и окрепшее внутри моей женской оболочки буквально за считаные часы, — это то, что сама я нисколько такой метаморфозе ни удивилась. Как и не было чувства, что снизошла на меня чья-то внеплановая защитная благодать под видом ангела или беса. Просто всё теперь стало так, как стало и как не было прежде, только и всего. И, пожалуй, по большому счёту, я этой перемены вовсе не заметила, или если и обнаружила что-то краем глаза, то не придала особенного значения. Да и некогда было заниматься всякой пустой ерундой в текучке новой жизни.
Маму, кстати, я построила в те же самые дни — сразу, как почувствовала, что завершилось формирование моей обновлённой женской сути. И сделала это, можно сказать, одним махом, в промежутке между двумя соседними делами. Просто довольно строго поговорила с ней по телефону, дав понять, что лучшие её времена закончились и начались другие, нормальные, обычные, принятые, как водится, между родителями и их выросшими и законно окольцованными детьми. Так что теперь ей лучше перестать ныть, претендуя на избыточную дочернюю опеку, и заняться каким-нибудь продуктивным делом, поскольку, по любым подсчётам, она не достигла ещё даже самого раннего пенсионного возраста, при том, что сил и здоровья сумела припасти гораздо больше, чем извела их на моё воспитание, понукание и вечное недовольство всем и всеми. Короче, старое пальто изношено, подкладка вытерлась, воротник облез, пора отдать его бедным, даже перелицевать уже не получится, времена не те, да и нравы поменялись.
Не скрою, мама моя была в шоке, услышав от меня вместо полноценной увещевательной беседы короткий упругий текст относительно моих новых взглядов на существо старых вещей. К тому же из-за недостатка времени я озвучила его скороговоркой. Но всё же что-то там, с её апрелевской стороны, щёлкнуло — я это явно услыхала, хотя в то же время слух мой не зафиксировал начальных признаков дежурной маминой истерики. Она, видно, взяла раздумчивую паузу, но не для того, чтобы призвать прежнюю волю и начать икать от гнева, а просто затем, чтобы собраться с мыслями и постараться взглянуть на привычное с непривычного ракурса. В любом случае, я решила вернуться к этому прерванному полёту позднее, когда пикировать придётся уже на бреющем, садясь на остатки перелопаченных моей дорогой мамочкой иллюзий.
В тот же день, ещё через час, найдя минутку, я добила её сообщением, что давно и глубоко замужем, за Германом, уже официально, о чём ставлю её в известность, потому что сейчас я об этом вспомнила, а, закрутившись с делами, потом вполне могу забыть ей это сказать. Так что пусть теперь будет в курсе насчёт моего устойчивого семейного статуса. А если чего-то понадобится, но не по разделу пустой чепухи, а строго по делу, то пускай звонит вечером, днём могу не ответить, слишком загружена делами поважнее, чем выслушивать очередные стенания, уже доставшие до самых печёнок.
В общем, стали жить в унисон новым заботам, скоростям и надеждам. Я ощущала себя так, словно разом крутанула неповоротливую ручку огромного многопрофильного комбайна, и он завёлся с первого же оборота, почихав для начала синим, после чего быстро успокоился, обвык и, набрав нужную тягу, плавно тронулся в путь, расчищая себе дорогу для вспашки, посадки и сбора обильного урожая.
Это было счастливое время. Народ, узнав о нас, потянулся в «Шиншиллу» тонкой струйкой, и уже вскоре этот ручеёк, хотя и не так стремительно, как нам с Геркой мечталось, стал явно крепнуть и утолщаться, вовлекая в себя всё новых и новых ценителей многообразных и мало на чьи похожих гастрономических умений моего мужа. Он и уставал, конечно, но всякий раз в конце работы, если я была рядом, притягивал к своим губам мою дурацкую копну, целовал пружинистые, так и сяк перекрученные прутья волос и шептал на ухо, то играя со мной, то лишний раз демонстрируя нашу с ним удивительную близость:
— Главное для нас — не стать законченными профессионалами, умельцами, умниками, иначе всё провалим, так и запиши себе, моя хорошая. Чуть-чуть лёгкой дури, пару ложек отсебятинки плюс немного милого раздолбайства — на самом кончике ножа — ну и догадка, свойственная всяким разным недоучкам, как же без неё-то…