— Ну что ж, спасибо, как говорится, и на этом. — Она потянулась всем корпусом, будто под её хламидой имелось то, чего можно было себе отсидеть, и немного повеселела. При этом я заметила, что лицо её, вернув себе выражение лёгкой, но необременительной надменности, заметно разгладилось: оболочковые складки, что ещё недавно, когда речь зашла о Гамлете, были стянуты ближе к глазам, разогнались теперь по дальним краям, а глубоко всаженные в душевую плоть глаза, казалось, тоже немного выдались наружу и зримо, по-доброму округлились. — Я ведь тогда, считай, совсем девчонка ещё была, только танцевать начинала, Ивановский институт культуры закончила по специальности «режиссер массовых зрелищ» с отличием, ну и хореографией увлекалась, сама ставила чего-то и сама же исполняла. Дурой была, гордой, думала, всё у меня впереди, вся мировая слава моей будет, и вообще. В Москву дёрнулась, в «Ереван-плазу» эту по случайности попала, балет ихний смотреть, не знала, что голые в нём все. Там он меня и склеил, Гамлет. И в тот же вечер к себе уволок, с друзьями. А к утру, после как все попользовались мной и подушили, уже тут очнулась, на песках этих, прямо с лоджии по утреннему сквозняку и отлетела. — Она махнула рукой, — так и не пожила нормально хоть сколько-то, чтобы успеть сделать чего-нибудь такое… — Она на секунду задумалась: — Чтоб сюда не стыдно было потом хотя бы. — Внезапно она подскочила с пыльного наста: — Слушай, а как я выгляжу вообще? Ты ж меня, говоришь, не так давно видала? Ну и какая я, скажи, не толстая хотя бы? А то мама у меня полнушка была, все мамы по нашей линии рано или поздно такими делаются. А я гордилась, что худюська, хотя она предупреждала, чтоб особо не надеялась. А я верила всё равно. Так чего там, а?
— Ну, ты там сейчас вроде бы в полном порядке, — уклончиво ответила я, так, чтобы ответ мой прозвучал не слишком конкретно, — руководишь балетом, клубом, ну и при других делах всяких…
— А по фигуре, по фигуре-то?
— По фигуре, я бы сказала, средняя, — снова стараясь не вдаваться в подробности, отозвалась я, — средненормальная, но с хорошими камнями, отличные кольца, на каждом пальце по неслабому брюлю, всё в стиль, в бренд, в тренд, ну и так далее. — Я старалась по возможности обойти щекотливую тему, понимая, что покушаться на полную правду в этом особом случае и неправильно, и недальновидно.
— То есть всё же не суперстройная? — с заметным расстройством в голосе уточнила Венера. — Мужчины пройдут без ничего или обернутся?
— Скажем так, — решилась я, сконструировав вполне приемлемый для нас обеих финальный вариант, — не супер, но просто стройная и чрезвычайно привлекательная женщина. Явно с серьёзными деньгами, связями и понятным будущим.
Я и правда уже не знала, как должна теперь относиться к этой своей посланнице: как к той самой прошлой суке или уже как к жертве чудовищной по своей жестокости истории, приведшей нас обеих сами знаете к какому результату.
— Ну и слава Богу, — обрадовалась она, мысленно переварив лысым шаром мой вердикт, — пускай хотя бы ей там будет нормально, мне-то самой уже недолго осталось, вот переберусь на четвёртый оборот, так и поминай как звали, до Входа рукой подать останется. Всё остальное — это уже с обратной стороны от него будет: конец пустыне, конец темноте этой беспросветной, конец безвременью этому надоедному! Общаться хочу как ненормальная, а то у нас тут, пока кто какой оборот высиживает, так каждый сам по себе, — если по случайности только не пересекёшься с каким-нибудь таким же очередником с оборота на оборот и лясы не поточишь по старой памяти.
— Постой, — я вдруг вспомнила, что не выяснила для себя нечто важное, — а саму-то тебя кто встречал тут после Перехода?
— Саму-то? — она улыбнулась, будто на какое-то мгновение вернула себя в недавнее, но уже новейшее прошлое. — Саму меня ждал Алексей Петрович, Мересьев. Слыхала про такого?
— Это лётчик, кажется, был такой? — с неуверенностью в голосе переспросила я. — Который без ноги остался, а потом снова воевать полетел?
— Точно! — обрадовалась Венера моей осведомлённости. — Он 18 суток полз и практически уже кончился, замёрз и всё такое. А потом поел шишек и на деревню выполз. А там его уже наши крестьяне оживили. И он выздоровел во всех отношениях, кроме двух ног, которые от него отняли. Я про него, помню, детский фильм видала, ещё когда в Иванове росла. — Она поднялась и снова села на песок, — Нет, ты поняла, подруга? Сам он и по сию пору тут, а параллельный его до конца войны на «ястребках» летал, безногим, а после войны большим человеком сделался: героем, генералом и начальником всех ветеранов-отставников.
— Здо́рово, — со всей возможной искренностью отреагировала я, — но только почему начальником он не с той стороны от Входа находится, а всё ещё тут обретается? Не заслужил, что ли?
— Этого никто не знает, Магдочка, — нахмурилась Венера, — это всё очень и очень индивидуально. Может, слово не такое где вставил или не так чего-нибудь учудил. Тут нет-нет, да сорвёшься на чём-нибудь, когда, бывает, совсем уж подожмёт, — тут она вздрогнула и, быстро зыркнув зрением туда-сюда, прижала ладонь ко рту оболочки, как бы извиняясь перед неведомой силой за ненароком выпущенные нелицеприятные слова касательно местных пустынных уложений. — Знаешь, он ведь только от меня и узнал, что снова в авиацию потом вернулся, что фашиста дальше бил уже без двух ног и что героем Советского Союза заделался. Может, когда узнал, то возгордился излишне и стал тут местным верхним права какие-никакие качать, даже пускай и безадресно? И с Овалом у него, рассказывал, ничего не вышло. Нет канала, нет ответа с той стороны, да и какой в глухом лесу канал, сам же сказал мне, где он там своего параллельного отыщет? Такие дела, сестрёнка.
Кое-что начинало проясняться. Однако в физическом смысле яснее от этого не становилось. Всё то же отсутствие любого неба над оболочкой головы, всё так же туманно, полутемно и практически незримо продолжало оставаться вокруг нас всё, что так или иначе могло ухватить наше зрение; будто не было и в помине этого протяжённого общения, будто не имелось в этой надземной природе движения звёзд, звуков ветра, шелеста растений, дней, ночей и того, что зажато между ними, как, впрочем, не наблюдалось и чьего-либо вообще существования, кроме омертвевших пустынных пылинок, спресованных условным временем, не имеющим понятных промежутков и различимых границ. Повсюду царствовала вопиющая пустота, размываемая по краям видимости ненавязчиво мягким фокусом, и всепоглощающее безграничье любой условной материи.
— Ну хорошо, допустим, — согласилась я с такой версией относительно героического Венериного посланника, — а тогда кто его самого встречал? И где он теперь, этот его посланник?
— Ну, это ты слишком уж глубоко забралась, Магдуля, — удивилась моему вопросу Венера, — так далеко тут никто не смотрит. Просто я по случайности знаю, что вроде бы Ленин его ждал после Перехода, Владимир Ульяныч, вроде бы.
— Это что, серьёзно? — изумилась я. — И Ленин тут? Он что, тоже параллельный?
— А чего такого-то? — отреагировала она уже в довольно резкой форме. Видно, то ли моя непонятливость, то ли моя же дотошность уже начинала утомлять её оболочку. — Он чего, не как все, что ли? Его ж в 18-м, кажись, на заводе Михельсона недогрохнули, разве сама не в курсе по истории ихней партии? Фаня Каплан пальнула из отравленного ствола трижды, так его потом еле откачали. Рука была, горло и одно лёгкое. Но жить остался. И, кстати, вскоре потерял всю власть. Сталин отобрал, потому что Ульяныч натуру упустил, отлетела прямо с завода и сюда. Тоже ветрило был неслабый в тот роковой для него день. И после события стал он мягкотелый, не орёл и не боец. И враги воспользовались — всё как у всех: не хуже, не лучше.
— И тоже ещё не прошёл Вход? — на всякий случай решила уточнить я и на этот раз. — Как это может быть? Если не он, то кто же?
— Говорю же, нету таких, кто в курсе: может, прошёл, а может, не прошёл, никому такое знать не дано. Главное, сама старайся, об других другие без тебя позаботятся, тут на этом всё построено. И запомни, это тоже на первом обороте надо уже знать: оболочка оболочке не товарищ, как гусыня борову. За исключением только если — посланник и прибывший. А как отработали — всё, ку-ку, наши пляшут — ваших нет, расстались без признаков взаимности, усекла, подруга? Так что всё на этом, Гитлер — капут!
— Может, и он здесь? — я уже не смогла удержаться от улыбки, уж больно всё это смахивало на затянувшийся перформанс, если бы не являлось безусловной реалией в абсолютно нереальном пространстве.
— А где ж ещё? — совершенно не удивилась Венера и добавила так же невозмутимо: — Мне это ещё по секрету Мересьев рассказал, у него вообще такая оболочка была, что закачаешься, открытая и своя, стопудово. Так вот, он — мне, а ему — Ленин. Ну а Ленин, сама понимаешь, врать не будет, и не знать не может, всё ж мировая фигура, не мы с тобой.
— И что сказал?
— Сказал, Гитлер тоже в 18-м году, как и сам он, под раздачу попал: только наш-то на Михельсоне, а этот газу химического глотанул, под Ла Монтенью, вроде, какой-то, и от этого временно зрение потерял, при взрыве ядовитого снаряда траванулся. А после выздоровел в лазарете, в прусском, и выписался уже окончательно здоровым и сильным художником и человеком. Но сразу вскоре после этого стал нелюдем и фашистом. Я ж говорю, всё как у всех происходит, по-одинаковому: беда — выживание — отлёт. И как следствие — две новые параллельные единицы, земная и надземная. Дальше — каждому своё воздастся, не помню вот только, кто же это из больших людей так ёмко эту мысль выразил.
— А ещё про кого-нибудь рассказывал? — перестав улыбаться, спросила я, заметно волнуясь. Невероятно, но даже того, что я услышала, хватило, чтобы повергнуть меня в состояние, близкое к отчаянью. Причём просто тупо не верить я уже не могла: разве что герой-лётчик от делать нечего насочинял этих басен и сам же в них поверил. Что до Венеры, то у неё явно не хватило бы ни ума, ни фантазии разыграть передо мной весь этот офигический за гранью мыслимого эпос даже в этих необитаемых местах.