Старушка так и не успела подобрать к нам верный подход, потому что в это время мы уже вплотную приблизились к арочному проёму Овала и вот-вот должны были оказаться в искомой беспросветной невесомости. Я в последний раз окинул зрением округу, подивившись локальной красоте этого места, и тут перед моими глазами промелькнула знакомая физиономия. Сам он меня, видно, заметить ещё не успел, но по всему было ясно, что он кого-то выискивает. Гамлет и никто другой. И я понял, кого он ищет. Пригнувшись, я всмотрелся в его суетливую фигуру, грубо расталкивающую многочисленные оболочки, скопившиеся у проёма, ведущего внутрь Овала, и обнаружил, что на ногах его были дежурные сандалии того самого евангелического образца, как и у всех нас, но в остальном выявлялись разительные перемены. Кроме них, на нём была широкая, небесного колера майка без рукавов, с надписью «Экибастуз-1977», и самые настоящие джинсовые шорты вполне современного кроя, с потёртостями по бокам и неподшитым краем штанин.
— Замри… — шепнул я вниз, к ногам, где схоронилась Ленка, — и не шевелись…
В этот момент мы встретились с ним взглядами: он — глазами, я — зрением, но тем не менее они пересеклись. По тому, как он хищно ухмыльнулся и почесал ногтями волосатую грудь, я понял, что мы пропали. Что мы никуда уже не летим, просто не успеем, даже если оба мы и ждём нас же обоих у Прохода с той стороны спасительного Перехода. Он ещё раз улыбнулся мне, на этот раз улыбка его не была уже такой хищной, скорее она носила признаки неизбывной тоски этого чудовища по нашей дружной семье. Затем он, раздвигая по пути мускулистыми конечностями безропотные встречные оболочки, двинулся по направлению к нам. Мы находились уже непосредственно в само́м проёме и даже больше внутри его, чем снаружи. По моим расчётам, нам оставалось совсем немного. По крайней мере, в последний раз я оказался в соединительной рубке почти сразу после того, как пересёк линию арочного проёма. Я попробовал протиснуться вглубь, но ноги мои, скованные обхватившей их снизу Ленкой, сумели передвинуть нашу сдвоенную оболочку лишь на несколько жалких по земным меркам сантиметров. Тем временем расстояние между Гамлетом и нами сокращалось со скоростью не меньшей, чем быстрота присвоения внеочередного оборота параллельному, выдавшему наиболее мощную надежду сразу по завершении первого визита к Овалу. «Всё… — подумал я, — пропали… он до нас доберётся раньше, чем мы до исповедальника». Так бы, думаю, и случилось, если бы не старушка, определившаяся к этому драматическому моменту со словами, которые она уже была готова обратить ко мне в ходе второй попытки общения. Лишь одна она теперь разделяла меня с Гамлетом. Даже если бы и нашёлся кусочек пространства в глубине Овала, куда я бы мог продвинуть нас хотя бы ещё на чуть-чуть, я уже всё равно не сумел бы это осуществить из-за паралича, охватившего мою оболочку. По существу, Гамлету оставалось лишь протянуть свои волосатые грабли, чтобы, ухватившись за меня, притянуть нас к себе и утащить из очереди вон, к месту расплаты. Но на пути его встала бабушка. Мне даже в какой-то момент показалось, что я когда-то видел её у нас на Плотниковом, то ли в очереди за капустой, то ли в отделении Сбербанка. Всем видом своим, даже несмотря на лысую голову далеко не идеальной формы, она напоминала мне наших староарбатских старушек, сухоньких, но всё ещё изящных и с хорошими манерами, из которых так и не сумели выбить остатки поздней жизни многочисленные Витьки́, новые обитатели старого московского центра.
— Что это вы себе позволяете, молодой человек? — обратилась она к нему, строго окинув старушечьим взором его непотребное одеяние, и растопырила руки, препятствуя проходу вперёд без очереди. — Где вас учили подобным манерам, на каком таком обороте?
— Ах ты… — прошипел Гамлет и, выстроив из пальцев козу, наставил её на старуху, — да я из тебя щас всю твою душу поганую вытряхну, коза ты старая!
Надо было либо вступаться, либо продвигаться дальше и спасаться любыми путями. Я выбрал нейтральное решение, оставшись на месте. Мне казалось, что, поступив так, я всё же некоторым образом участвую в защите достоинства этой милой пожилой женщины.
— Негодяй! — воскликнула бабушка и ухватилась своими слабыми кистями за пальцевую козу, выстроенную Гамлетом. Она держалась за неё и не отпускала. Это нас и спасло. Если бы я знал, где её похоронят в Москве, если это уже не случилось, то мы бы с Ленкой обязательно навестили её могилу и положили живые цветы. Если бы улетели.
Это было последнее, о чём я успел подумать, находясь внутри Овала. В следующий момент мы оказались уже в полной тьме и приятно ощутимой невесомости. Я даже не чувствовал больше своих прихваченных снизу Ленкой ног. Всё было воздушно, легко и непроницаемо для глаз.
— Выбирайся, — шепнул я ей, — мы в безопасности.
Через мгновенье она оказалась рядом. Теперь мы с ней висели бок о бок, притираясь оболочками одна к другой, и, несмотря на ещё не отпустивший обоих ужас, нам всё равно было хорошо.
— Дай мне руку, — прошептала она, и я протянул ей ладонь. Она крепко сжала её и отдала короткий приказ: — Теперь ори, Гер, и как можно громче.
— Ге-ерка-а!!! — изо всех сил выкрикнул я в невидимый раструб Прохода. — Герка-а, мы ту-ут!!!
Ответом нам была тишина, полная и глухая. Затем мы услышали какой-то слабый шорох и фоном к нему — отзвук далёких, обрывочно долетавших до нас слов, неразборчивых, произносимых явно голосами незнакомыми и чужими. Потом был звук, будто на том конце спустили воду, сами знаете откуда и куда.
— Ге-е-ер-р!!! — в бешенстве заорал я. — Что за дела-а-а!!! Мы зде-есь, отзовитесь, мы ту-ут!!!
Внезапно вокруг нас загудело, мощно и напористо. Возник поток, судя по всему, ветровой, он стал относить нас в сторону, дальше от точки наилучшей слышимости. Впрочем, где нам было лучше, понять в этой адской обстановке теперь уже было совершенно невозможно. И только одну вещь улавливало моё сознание — всё идёт не по плану, всё происходит ровно наоборот тому, как всем нам было необходимо.
И тут выступила моя умная жена, моя Ленуська, самый надёжный человечек и на земле, и в этой, неизвестно как прилегающей к ней местности. Она сложила ладошки трубочкой и что есть сил выкрикнула в эту невесомую темноту, практически наугад:
— Реверс!!! Реверс переключи, Ге-е-ера-а!!!
В то же миг гудеть перестало, но после секундной паузы сразу же зашумело вновь. Поток, что выталкивал нас из исповедальника, подхватил нас обоих и вернул на прежнее место. И вдруг из полной неизвестности мой собственный голос, который мы бы уже не могли спутать ни с одним другим, откуда бы он ни исходил, выкрикнул, ещё громче моего здешнего, навстречу нашей темноте:
— Ге-ер, Ленка с тобо-ой?!
И уже я, навстречу, полной грудью, в ответ счастливому звуку с той далёкой, спасительной стороны, вторил сам:
— И с тобо-ой?
И оба мы, усиленные обеими подругами жизни, набрав в лёгкие запас последней надежды, одновременно запустили в это межгалактическое пространство, разделявшее меня и мою жену от моей жены и меня, этот финальный, раздирающий вселенную крик:
— Да-а-а-а!!!..
Мы стояли, держась за руки, и продолжали орать как ненормальные, по инерции, не видя вокруг себя ничего и никого. Было уже довольно светло против прежней густейшей тьмы: свет в нашем полуподвале, хотя за окном ещё не сгустились сумерки, горел довольно ярко. Рабочие поверхности кухни были убраны, плиты сияли чистотой, многочисленные половники и другие глянцевые поварёшки висели строгими рядами вдоль противоположной стены, радуя уже не зрение, но вполне человеческий глаз. На мне была чёрная майка, плотно прилегающая к телу, и мои любимые джинсы, старые, притёртые к ногам и животу — я чаще других надевал их под поварскую куртку, — и мой же излюбленный, прикрывающий щиколотки, длиннющий синий фартук. Ленка, как и всегда, не позволяя себе выглядеть сомнительно даже в случаях, когда этого не требовала ситуация, была в одном из своих деловых костюмов, по обыкновению чёрных: юбка миди, чуть суженная ниже колен, что делало мою жену ещё привлекательней и сексуальней, и строгий жакет на двух пуговицах, из-под которого выглядывал сиреневого шёлка гольф с широким горлом. Упругие кудри, живущие непослушной копной сами по себе, на этот раз почему-то не показались мне такими уж непокладистыми. В них присутствовала какая-то строгость и особое изящество, будто эти так причудливо завитые природой шампуры существовали исключительно для того, чтобы радовать своей неповторимостью тех, кто понимает в красоте нечто, данное не каждому. Возможно, для этого нужно было просто на какое-то время стать параллельным и по-новому взглянуть на окружающий мир.
Рядом с вытяжкой стоял эмалированный ночной горшок под крышкой. Я притянул к себе свою женщину и вдохнул запах её живых волос. Мы постояли так пару минут, ничего не говоря, после чего она мягко отстранилась и спросила:
— Сколько у нас времени?
— От Читы до Краснокаменска 508 километров, — ответил я, уже крутя в голове маршруты и расстояния, — это если на машине через Дарасун, Могойтуй, Оловянную и Борзю.
— Откуда знаешь? — удивилась моя жена.
— Не знаю, откуда, — честно признался я, — просто знаю и всё, так причудилось.
— А до Читы как?
— Понятия не имею, — с той же самой правдивостью удовлетворил я её любопытство, — это вообще где хотя бы?
— Сейчас выясним, — ответила Ленуська, — пошли в мой кабинет, к компу. Заодно билеты закажем.
Мы стали подниматься наверх, к ней. По пути она успела бросить:
— Как же ты про реверс забыл, пустая голова?
— А ты чего не напомнила? — искренне возмутился я такой постановке вопроса. — Он же ясно кричал, чтобы оба мы не забыли…
ЭпилогВСЕ
Когда Герман и Елена Веневцевы приземлились в читинском аэропорту «Кадала», времени у них оставалось не так много. Это если вести отсчёт, понимая ситуацию исключительно по-своему, отбросив все возможные временны́е смещения и нестыковки, о которых оба они могли лишь догадываться. Насколько хотелось верить обоим, трое суток, данных Еленой оболочкам брата Павла и брата Петра на осуществление непрерывных попыток вырваться из этой уже далеко не безопасной для них надземки, истекали через восемнадцать часов. Но опять же — беря за основу расчёта режим прямого течения времени, тут и там, где «те» секунды, устно отбиваемые братьями с последующим уложением их в минуты и часы, даже в самом далёком приближении могли бы синхронно или похоже на то складываться в «эти», в понятные земные сутки. Надежды, если честно, было мало. Пока супруги добирались до Читы, охая с замиранием сердца в те мгновения, когда старенький «Ту-154» проваливался в воздушные ямы, и потом, трясясь до автовокзала на раздолбанном автобусе, принадлежащем местному автопарку, они старались об этом не говорить. Хотя, вспоминая в отдельные моменты перелёта свои недавние невероятные приключения, оба, не сговариваясь, решили, что доставка их через Проход и обратно проходила в значительно более комфортной обстановке, хотя и не кормили. Правда, то, что им предложили в самолёте, тоже не могло считаться едой, учитывая особый взгляд Германа на кулинарию.