— Спокойно, Гера!.. Сними петлю и больше леску не захлестывай. Плавно тащи...
На верхней губе Германа выступили капельки пота. Выбирая упругую лесу, он явственно ощущал, как вглуби, упираясь, плывет неведомая рыба.
— Энергичней, вверх пошла!.. — подсказал Петр; но было уже поздно.
Крупная щука взвилась свечой, почти полностью выскочив из воды. Леса ослабла. Рыба судорожно тряхнула головой, и блесна вылетела из раскрытой пасти.
— Эх!.. — выдохнул Петр.
А Герман, побледневший и растерянный, смотрел, как по воде расходятся широкие круги, и смятенно бормотал:
— Как она вымахнула!.. А пасть-то!.. Вот это — рыба...
Взошло солнце. Порозовел и пришел в движение туман; с юга подул слабый ветер.
Плыли молча. Герман все еще находился под впечатлением пережитого, и Петр не хотел отвлекать его разговорами: он понимал, что именно в такие минуты рождается рыбак…
Бабка Акулина только еще растапливала печь, когда дверь распахнулась и в избу влетел Герман. В вытянутой руке он держал большую щуку.
— Ой, ой, ой!.. Щучина-то до чего добра!.. — всплеснула руками старуха. — Поди, фунтов десять потянет. Неужто сам изловил?
— Конечно! — лицо Германа сияло. Он шмякнул щуку на стол. — Трех щук вытащил. Те, правда, меньше. Да две рыбины сошло... Уха из нее будет — люкс!
— Из своей-то рыбки уха всегда слаще, — отозвался дед, проворно слезая с печи.
— А у тебя, дедушка, дорожек нет?
— Есть, да только лески, поди, сгнили. Раньше лески-то нитяные делали... А чего, поглянулось?
— Очень! Днем бы еще половить... Лодка у них свободная...
— На дорожку по утрам да вечерам клюет. Днем лучше удочкой.
— Удочкой-то я никогда не ловил. Получится ли?
— Чего ж не получится? — удивился дед. — Дорожка мудренее, и то, вишь, получилося.
— Можно попробовать. Мы тонкой жилки много привезли и крючков всяких.
Пока Герман искал в рюкзаке лески да крючки, старик внес в избу два длинных прямых удилища, а потом долго мял в заскорузлых пальцах скрипучие мотки капроновой лески.
— Вот эта, пожалуй, самая подходящая, — он остановил свой выбор на жилке в 0,3 миллиметра. — Размотай-ко, у тебя глаз вострее, да и привяжем... А крючки?
— Здесь, — Герман открыл пластмассовую коробочку. — Какие были в магазине, всех по десятку взял.
— Дак я, парень, и не вижу ничего! — дед склонился над коробочкой. — Погоди-ко, чайное блюдце достану. — Он взял из шкапа блюдечко, положил на стол. — Во, сыпь сюда!
Герман высыпал крючки, а дед уселся на лавку, взял в руку спичку.
— Господи, чего есть-то! — поразился он. — А мы, помню, из гвоздей да из булавок делали. Да на эдакие крючки прорву рыбы можно наловить! Вот такой, мелконькой, — он ткнул спичкой в крохотный крючок, — на плотичек в ручье дак в самый раз, а этот — кажись, еще и кованой! — на озеро годится. Такой и надо!
— Не мал? — после дорожечных якорьков выбранный крючок показался Герману слишком мелким.
— Не, не, в самый раз! И плотица попадет, и окуня сдержит.
Бабка Акулина краем уха прислушивалась к этому разговору и умильно посматривала то на мужа, то на внука. Что-то трогательно доброе и светлое было в этих приготовлениях к рыбалке. Они напоминали Акулине ту далекую пору, когда вот так же возились с удочками сыновья-подростки...
К тому времени, когда поднялся Василий Кирикович, все приготовления к рыбалке были закончены.
За завтраком Савельевич подробно и длинно объяснял, где, в каких именно местах лучше ловить рыбу, но Василий Кирикович плохо помнил названия мысов и заливов, ручьев и луд и потому в объяснениях отца разобраться не мог.
— Ну хоть луду Плешь-пя знаешь? — спрашивал огорченный старик. — Она у Черной ямы.
— Но Черная яма на той стороне озера!
— Верно. Дак вот перед ямой, маленюшко левее и ближе к мысу Мюрк-немь — луда Плешь-пя. Там и кол должен стоять. С этой луды хорошо видно большие шо́лли[7]. Как смотришь на Мюрк-немь, так их и видно... В тех шоллях всегда здоровые окуни клюют.
— Ладно, посмотрим. Может, и поближе тра́вы найдем.
— Искать-то будете, дак хорошенько глядите, — советовал дед. — Где вода блестит, там и шолли.
Озеро рябило мелкой волной. Небо было чисто, лишь кое-где над горизонтом тающей дымкой висели легкие облака. День опять обещал быть знойным.
В белой рубашке и черных брюках, в сверкающих полуботинках и в шляпе Василий Кирикович совсем не походил на рыболова, да и шел он по тропке, круто сбегающей к озеру, настолько осторожно, что Герман опять подумал о том, насколько привык отец оберегать себя от малейшей случайности. Ведь даже бабка и та бойко спускается к озеру по этой тропинке, а дед Митрий запросто бегает за своими телятами по косогору, где берег еще круче. Подошли к лодке. Василий Кирикович подозрительно оглядел ее, спросил:
— Как она, не очень протекает?
— Нисколечко.
— И устойчивая?
— Как теплоход!.. Да ты не беспокойся, на этой посудине я гарантирую тебе абсолютную безопасность!
Они спустили лодку на воду, и Герман придержал ее, пока отец влезал в дощаник и пробирался на корму, потом оттолкнул лодку от берега и лихо заскочил в нее.
— Грести уж придется тебе, — сказал Василий Кирикович. — Для меня это, пожалуй, тяжеловато.
— А для меня — удовольствие!
В тайных планах Германа, когда он собирался на эту рыбалку, именно гребля занимала центральное место: ему еще никогда не приходилось сидеть за веслами, и, чтобы не оконфузиться перед Петром и Катей, нужно было хоть немножечко потренироваться. Герман надел весла на уключины, сел поудобнее, уперся ногами о шпангоут.
— Итак, куда?
— Давай прямо. Немного отплывем, а потом завернем вдоль берега направо.
— Есть, капитан! — широким взмахом Герман занес весла за спину и ударил ими по воде. Правое весло врезалось глубоко и будто увязло, зато левое скользнуло лопастью по поверхности и окатило брызгами Василия Кириковича.
— Ты поаккуратней!
— Маленький душ. Для освежения, — нашелся Герман, но второй гребок сделал осторожнее, плавно; лодка тронулась.
Очень скоро Герман понял, что гребля не такое простое и легкое дело, как казалось во время ловли дорожками. Он почувствовал, насколько упруга и неподатлива вода: при заглубленных веслах нужно немалое усилие, чтобы разрезать лопастью ее толщу, если же весла не заглублять, вода расплескивается и гребок получается холостым.
Медленно, зигзагами лодка все же подавалась вперед. Василий Кирикович вытягивал шею и вглядывался вдаль, отыскивая глазами хорошо запомнившиеся с детства зеркальные пятна спокойной воды, — где на поверхности такое пятно, там и шолли.
— Вижу! — воскликнул вдруг Василий Кирикович и приподнялся на скамеечке.
Герман оглянулся.
— Левее смотри, левее! Видишь, вода блестит?
Но Герман ничего не увидел. Ему казалось, что вода везде блестит одинаково.
— Ладно, ты греби, я подскажу!.. Неплохое должно быть место. И от берега далековато. Правым поднажми. Еще! Вот так. Теперь — прямо...
Ему вспомнилось, как он подростком таскал на удочку окуней и плотиц где-то здесь, в больших и густых травах, и почему-то подумалось, что впереди именно те травы. Его охватило волнение.
— Потише. Не булькай. Подплывем аккуратно, чтобы не спугнуть рыбу, — шепотом предупредил он сына. — Еще гребок!.. Так, так... Довольно!
Герман осторожно убрал весла, а лодка еще продолжала медленно двигаться вперед. В воде показались длинные плети травы с продолговатыми желто-коричневыми листьями.
— Очень хорошие травы! — удовлетворенно прошептал Василий Кирикович и сделал порывистое движение, будто хотел что-то взять со дна лодки. — Постой, а чем причаливать? — он растерянно посмотрел на сына.
— Что? — не понял Герман.
— Я говорю, как причаливать? Шеста-то нет!
— А-а!.. — Герман сообразил, в чем дело.
Плыть за шестом на берег ему совсем не хотелось — неумелая гребля силой одних лишь рук быстро утомила его, и он предложил причалить удилищем.
— Ты будешь удить, а я — загорать и осваивать твой опыт. Идет?
— Ладно, — согласился отец, — в самом деле, не плыть же на берег. А ловить будем по очереди.
Пока Герман чалился, Василий Кирикович выбрал из банки червя покрупнее, старательно насадил его на крючок и сделал первый заброс. Едва насадка затонула, поплавок вздрогнул и часто-часто закивал. Подсечка. Пусто.
— Это плотичка, — шепотом сказал Василий Кирикович и поднял указательный палец. — Ее выловить не так-то просто.
Подсечки следовали одна за другой, но вытащить рыбу не удавалось. Василий Кирикович начал нервничать.
— Мелочь! А червь крупный, вот и не могут взять, — объяснял он свою неудачу, отыскивая в банке насадку помельче.
— А по-моему, ты рано дергаешь, — предположил Герман.
— Ну да! Наоборот, запаздываю. Надо сразу, вот так! — он подсек, едва поплавок кивнул первый раз, и опять пусто. — Ну что ты скажешь! Обманывают...
Герман, поначалу с интересом следивший за уженьем, снял рубашку и растянулся на скамеечке.
— Когда вытащишь — разбуди, — сказал он.
— Ыгы, ыгы!.. — послышалось в ответ странное мычание.
Герман привстал, повернул голову и увидел, что отец кого-то тащит. В следующее мгновение в лодке трепетала, сверкая на солнце, большая плотица.
— Вот видишь, взяла покрупней — сразу и вытащил! — торжествовал Василий Кирикович. Он зажал рыбу меж коленей, высвободил крючок и бережно положил плотицу в корзинку. А когда насаживал свежего червя, Герман заметил, что руки отца дрожат, как дрожали у него самого, когда утром вытащил на дорожку первую щуку. — Я еще поужу, ладно? А потом ты.
— Лови, лови, — великодушно согласился Герман и снова улегся на скамейке.
А Василий Кирикович входил в азарт. То ли он приноровился к осторожным поклевкам, то ли к зарослям рдеста в самом деле подошел на кормежку косяк крупной плотвы, но пустые подсечки случались все реже. Даже длинное гибкое удилище будто стало легче и послушней в руках.