— Ыгы... Есть!.. Вот так! — короткими восклицаниями вполголоса сопровождал Василий Кирикович удачную подсечку. Или, если рыба сходила с крючка: — Ыгы... Ой!.. Ах ты, черт возьми!..
Он, как в детстве, радовался каждой пойманной рыбе, сопел от усердия, торопливо наживляя крючок, и очень огорчался, что сын ничего не видит и не разделяет эту его рыбацкую радость.
Герман же, накрыв лицо майкой, недвижимо лежал на скамеечке. В это утро он поднялся очень рано, и приятная дрема овладела им. Он слышал короткие возгласы отца, слышал шлепок бьющейся в корзинке рыбы, но эти звуки проходили мимо его сознания. То ли во сне, то ли в воображении мерещился ему манящий образ смуглой длиннокосой девушки в ослепительно белом, как крыло чайки, платье. Он пытался приблизиться к ней, страстно желая увидеть ее лицо, но девушка неуловимо отдалялась, вернее, не то чтобы отдалялась — просто расстояние до нее оставалось неизменным, хотя он шел и шел к ней.
— Ыгы... Ыгы!.. О-оп!
Это были уже новые звуки. Видение мгновенно исчезло. Герман встрепенулся, скинул с лица майку. Он увидел красное от напряжения лицо отца, удочку, согнувшуюся в дугу, и порывисто сел.
Василий Кирикович выводил крупного окуня. Растопорщив спинной плавник, рыба зигзагами ходила на туго натянутой лесе, медленно, но неумолимо приближаясь к корме лодки. И вот уже Василий Кирикович протянул руку, чтобы взяться за лесу и поднять рыбу, но в этот момент окунь сошел. Удилище, вздернув леску, резко выпрямилось.
— Ой! — вскрикнул Василий Кирикович и выронил удочку.
— Кажется, рыбак поймал сам себя! — засмеялся Герман и с сожалением добавил: — А окунь-то был хорош!.. Ты бы его ко мне подвел, а я — за жабры!
Василий Кирикович молчал, разглядывая свою руку. Крючок глубоко, по самый изгиб, сидел в мякоти ладони.
— Давай вытащу, — предложил Герман.
— Нет, нет! — Василий Кирикович отвел руку подальше от сына. — Еще обломаешь... Да и сначала надо бы обработать. Хотя бы спиртом или йодом... У нас есть в аптечке спирт?
— Должен быть.
— Отчаливай. Поплыли!
— Домой, что ли?
— А как же?! Это тебе не шутка! — Василий Кирикович потряс рукой со злополучным крючком.
— Н-да... — Герман вздохнул: возвращаться с озера ему не хотелось. — Рыбы-то много наловил? — он привстал и заглянул в корзинку. — Ого! Десятка полтора будет. Молодцом!.. Значит, все-таки отчаливать?
— Конечно!
Василий Кирикович обрезал лесу, положил удочку на дно лодки, а руку с крючком положил на борт. Пока плыли до берега, он так и не пошевелил этой рукой, будто она была неживая.
Савельевич, босой, в белой рубахе навыпуск, сидел на завалинке — отдыхал.
— Чего же скоро воротились? — спросил он. — Али не клюет?
— Понимаешь, такая беда — крючок воткнулся! — и Василий Кирикович показал отцу руку.
— Дак выдери! Делов-то...
— Вот и будем сейчас доставать.
— Хирургией займемся, дедушка, хирургией!..
Старик проводил сына и внука долгим взглядом и недоуменно пожал плечами.
Вечер был тих и тепел. На озере штиль. В высоких березах не шелохнется ни один листок. И далеко слышно, как мирно перекликаются чайки.
«Ну и погодка! Будто специально для лодочной прогулки», — подумал Герман и направился к дому Маркеловых.
На нижней ступеньке крыльца, наслаждаясь покоем, курили самокрутки Иван и дед Митрий. Герман учтиво поздоровался с ними, спросил, дома ли Петр.
— Поди, поди, дома! — отозвался старик.
Герман поднялся на высокое крыльцо и в дверях неожиданно встретился с Катей. Была она в простеньком выгоревшем платьице, тесноватом и коротковатом, и в руке несла большое деревянное ведро. Легкое смятение успел он разглядеть в ее глубоких, с синевой, глазах и поспешно посторонился, уступая дорогу.
— Нет, нет, проходите! — сказала она.
Но Герман смотрел на смуглое, почти абрикосового цвета лицо девушки и будто не слышал ее.
— Ну проходите же! — громко повторила она.
— А и́че ми́да си́йжут, а́войньсу?[8] — бросил отец.
Катя шагнула на порог и, зардевшись, сбежала с крыльца.
Петр, примостившись на подоконнике, что-то писал, его младшая сестра, востроглазая голенастая Люська, сновала по избе — собирала ужин; возле печки грелся никелированный полуведерный самовар.
— Не стишки ли сочиняешь? — Герман панибратски хлопнул Петра по плечу.
— А, это ты?.. Нет, не стихи. Мыслишки кой-какие. Сейчас кончу.
Изба Маркеловых была разделена на две половины. Крашеный пол устлан домоткаными полосатыми дорожками, стены оклеены светло-зелеными обоями, окна и двери отсвечивали бледно-голубой эмалью. На передней стене, над срединным окном, красовались роскошные лосиные рога — Герман насчитал на них двадцать три отростка.
Но меблировка избы оставляла ощущение чего-то незавершенного, будто хозяева начали заменять устаревшие вещи новыми, но передумали. Были здесь и широкие старинные лавки вдоль стен, но были и современные полумягкие стулья с низенькими гнутыми спинками, и раздвижной, на поролоне, диван-кровать; рядом с громоздким посудным шкафом возле срединной стены сверкал стеклами и лаком сервант.
Особенно же Герман удивился, когда увидел в углу на треугольном столике магнитофон «Орбита».
— О, да у тебя музшкатулочка есть!
— Что? — Петр перехватил его взгляд. — А-а, есть...
— Покрутим?
— Для тебя, пожалуй, нет ничего интересного. Я вепсскую речь записываю. Сказки, предания, поверья...
Герман разочарованно присвистнул.
— Хочешь увековечить язык последних могикан?
— Последних — не последних, а через десять-пятнадцать лет будет поздно.
— Не велика потеря, — усмехнулся Герман.
— Как сказать, — Петр закрыл тетрадь, положил ее на магнитофон и взял в руки большой том в сером переплете. — Даже в этом новейшем академическом издании некоторые вепсские слова уже даны без перевода. Представляешь? Значения тех слов уже никто не знает.
— Можно посмотреть? — Герман взял книгу. — Ничего себе талмуд! — он уселся на диван поудобнее. — Никак не думал, что есть вепсский словарь.
Петр сел рядом с Германом.
— Вот я начал тебе говорить о словах. Но слова всетаки, худо-бедно, учтены, а как быть с топонимикой? Только в нашем крае десятки деревень, больше сотни озер, а сколько речек, ручьев, болот! И все это было названо. Да что озера — заливы, мысы, горушки, полянки, пожни, перекрестки дорог — всё имело названия.
— Понятно. И ты их записываешь.
— Да. Но что я знаю? Только вокруг своей Лахты. Сотую часть, не больше. Остальное бесповоротно утрачено. Разве не потеря для науки — такая брешь в топонимике? А иногда только по названиям удается ученым установить, какой народ осваивал землю. Ведь что получается, — увлекаясь, с жаром продолжал Петр. — Людям, которые когда-то опять будут здесь жить, — а я убежден, что Ким-ярь не останется на карте белым пятном! — снова придется окрещивать урочища, придумывать названия всем этим озерам, рекам, болотам...
— Когда люди уезжали отсюда, надо было им колышки поставить с табличками: деревня такая-то, озеро — такое...
Петр обиделся.
— Я думал, тебе интересно, а ты какую-то ерунду несешь!
— Но я пошутил! — засмеялся Герман. — Плохо я понимаю такие премудрости. Ты лучше скажи, на лодке кататься пойдем?
— Чаю попью, и пойдем.
— Вот и порядок.
В избу вошел Митрий. Увидев в руках Германа вепсский словарь, он хитровато прищурился, спросил:
— Не ладишь ли выучить?
— Ну что вы! Я только посмотреть.
— Дак ведь и я нарочно говорю, — добродушно признался старик и сел на лавку. — Погоди, вот с сеном управимся, дак и тебе веселее будет. С робятишками за ягодами ходить станешь, рыбу ловить, грибы собирать. На Муна-мяги Петька тебя сводит, там татарский хан похороненный...
На ужин собиралась вся семья. Прошмыгнул в кухню с пучком луковой травы белоголовый Колька, самый младший в семье, появились Иван и Нюра. Последней вошла Катя. Она вошла свободно, как хозяйка, без тени смущения на смуглом лице, и Герману показалось, что в избе сразу стало светлее.
Где-то она успела переодеться. Простенькое светло-голубое платье с закрытым воротом, перехваченное в талии узким пояском, было как раз впору и мягко облегало се. Катя прошла к столу, и на какой-то миг Герман ощутил своим лицом едва уловимое движение воздуха и тонкий аромат луговых цветов.
— Садись-ко, Герман, поужинай с нами, — сказала Нюра.
— Спасибо, я ужинал, — и не утерпел, еще раз скользнул взглядом по лицу Кати.
Темные, плавно изогнутые брови, аккуратный прямой нос, немного крупноватые, чуть вздутые губы — лицо как лицо, ничего особенного. Но в нем, как и во всей фигуре девушки, была непередаваемая скрытая прелесть, глубокое спокойствие и достоинство.
— Дак ты сядешь к столу али нет? — это уже голос Митрия.
— Пожалуйста, не беспокойтесь! Честное слово, я сыт.
— Ну и леший с тобой! — махнул рукой старик. — Был бы потчеван.
— Ты чего так? Ведь человек обидеться может! — упрекнула Нюра свекра.
— Пускай и не ломается, когда угощают.
Герман листал словарь и не прислушивался к мирной беседе за столом, хотя говорили по-русски. И вдруг до его сознания дошла фраза, сказанная Петром:
— Пусть едет. Мы и без нее обойдемся. Погода хорошая, спешить не придется.
Герман насторожился: о ком говорят? Кто должен ехать? Куда?
— Ладно, — Иван глянул на Люську. — Дела справишь, и сразу обратно. Никаких кино.
— Я и не собиралась в кино, — Люська передернула острыми плечиками.
«Куда же поедет эта девчонка? — гадал Герман. — Неужели в Саргу? А где еще может быть кино?..»
За ужином Петр ничего не ел, но ждал, когда мать начнет разливать чай. Выпив стакан крепкого чая, он обернулся к старшей сестре.
— Пойдешь?