— На целине тоже не было людей, — осторожно возразил Михаил.
— Верно. Но это несравнимые вещи. Там была готовая — подчеркиваю! — готовая для пахоты земля, земля очень плодородная, поэтому затраты на переброску рабочей силы и на жилье быстро окупились. А здесь что? Пересеченная местность, мелкоконтурность полей, лес, камень... О плодородии же и говорить нечего. Осваивать такую землю привлеченной силой абсолютно убыточно.
— Вообще-то, конечно... — Михаил вздохнул. — Ну а почему бы не сделать здесь рыболовецкий колхоз или совхоз? У нас же столько озер!
— Озер много, а рыбы ценных пород нет. Разводить искусственно?.. Для этого заболоченные озера не годятся, а в проточных, скажем, в этом же Ким-ярь, трудно и даже невозможно уничтожить сорные породы... Для рыбоводства есть более подходящие места.
Михаил долго молчал, глядя на забинтованную руку Василия Кириковича.
— А если построить туристскую базу? — неуверенно предложил он. — Ведь в других местах...
— Нереально, — перебил Василий Кирикович. — Базы мало. Пришлось бы строить сквозную автодорогу Сарга — Ким-ярь — Сохта. Это без мала сто километров. Так, кажется? А зачем? Здесь же по сути дела нечего смотреть!
«Ну и дает!.. Как третейский судья», — подумал Герман.
— Почему нечего? Лес, озера, Черная и Белая ямы...
— Это интересно «диким» туристам, — усмехнулся Василий Кирикович, — а они ходят пешком, носят с собой палатки и в базах не нуждаются.
Вскипел самовар. Акулина тихонько, чтобы не мешать разговору, сняла трубу, заварила чай и опять встала возле печки, скрестив руки и с затаенным дыханием слушая мудреные речи сына.
— Хорошо. Есть еще вариант: заповедник.
— Заповедник? — лицо Василия Кириковича оживилось. — Это мысль! Природа края, конечно, интересна, но видишь ли, в чем дело... Заповедники, как научно-исследовательские учреждения, слишком дорого обходятся государству. Это же навечно изъятая из пользования земля и плюс большие затраты средств без материальной отдачи. Я очень сомневаюсь, что в данном случае расход был бы оправдан той незначительной ценностью, которую может иметь этот край для науки.
— Ну почему же! Здесь больше тыщи лет жили вепсы, есть старинные курганы, кладбище поляков за Маслозерской согрой, гора Муна-мяги с захоронением татарского хана...
— Мало. Для того, чтобы открыть заповедник — мало! Нужно что-то уникальное, особо ценное — редкие виды зверей и птиц, рыб, растительности, памятники старины хотя бы...
— Но те же ямы — разве не редкость?
— Ради этих ям создавать заповедник? — Василий Кирикович улыбнулся. — Это же, молодой человек, несерьезно. Реальней иная перспектива, — лицо его стало по-деловому строгим. — Если бы хозяйственное использование Ким-ярь зависело лично от меня, я бы прежде всего послал сюда экспедицию по исследованию запасов леса. Для леспромхоза база, вероятно, мала. Но здесь вполне мог бы функционировать лесопункт с вывозкой древесины машинами. Если строить лесовозную дорогу круглогодового действия невыгодно, можно организовать зимнюю вывозку по временным дорогам. Устройство таких дорог не требует капитальных затрат. Это, по-моему, самая реальная перспектива.
Идея лесопункта не увлекла Михаила. Он спросил:
— Ну а потом что, когда лес-то будет вырублен?
Василий Кирикович развел руками.
— Ввиду отдаленности территория эта пошла бы под естественное лесовозобновление.. Проводить лесопосадочные работы по условиям грунта и рельефа едва ли оказалось бы возможным.
Михаил закурил новую сигарету.
— Жалко. Такой кусок земли пропадает!..
— Историю не поторопишь. Всему свое время.
Почувствовав, что разговор закончен, неслышно задвигалась по избе Акулина — начала накрывать стол к чаю. А Савельевич все еще сидел, не шелохнувишись, и с трепетным уважением и тайной робостью взирал на сына немигающим глазом. В эти минуты Василий Кирикович представлялся ему недосягаемо мудрым и таким большим человеком, что старик был готов усомниться: а правда ли, что это его, Кирика, сын?..
Чтобы не обидеть стариков отказом, Михаил все-таки сел к столу. С минуту он задумчиво смотрел, как Акулина разливает в стаканы крепкий пахучий чай, потом перевел взгляд на Василия Кириковича, невесело улыбнулся.
— Вот ведь как получилось в жизни!.. Не уехали мы отсюда в свое время, и теперь мне кажется, что я опоздал родиться...
— Ты сожалеешь, что вы остались здесь? — с сочувствием спросил Василий Кирикович.
— Не жалею, а так... Если бы мне было лет восемнадцать, когда началось переселение, я бы тоже уехал. Не обязательно в Хийм-ярь. Но уехал бы. И все получилось бы иначе. А я был мал и глуп. Мне даже интересно показалось, что из ребятишек мы остались в Ким-ярь одни. Свобода!.. Пойдешь на рыбалку, все заветные местечки — наши, ягоды и грибы в лесу — наши, ночные костры — тоже наши! Э, да что говорить!.. Мы пасли телят, ходили на сенокос, ловили рыбу, катались на Орлике... А после восьмого класса я собаку завел, охотой занялся. Три года до армии пролетели — моргнуть не успел: не жизнь — счастье!.. Только боком вышло. Теперь где ни живу, меня сюда тянет.
— Эдак, Мишенька, эдак! — подтвердила Акулина. — Родимая-то сторонка всегда любее.
Герману, который внимательно слушал весь этот разговор, тоже казалось, что он хорошо понимает Михаила, его душевное состояние. И он сказал:
— А ты оставайся здесь. Ваши-то живут...
— Живут... Только что я тут делать буду? Рассуждать просто, а на деле все сложнее и все не так, — Михаил вздохнул. — Я вот Петьке завидую. У него голова душой командует. Ему и пацаном здесь тесно было. Исходил все, посмотрел каждую озерушку, каждую деревеньку и успокоился. За книжки сел. Вольным был — вольным остался. Ему Ким-ярь каждую ночь сниться не будет.
— Видимо, твой брат сумел найти свой путь, — подытожил Василий Кирикович. — А ты его, этого пути, не нащупал. И сестра у тебя тоже не определилась?
— О ней-то что говорить!.. Катька — девка. Для нее все это, — Михаил сделал круговой жест рукой, — как молодой утке старое гнездовье. Куда замуж выйдет, там и будет вить гнездышко.
Василий Кирикович хотел было возразить, что для девушки выбор профессии еще более сложное и тонкое дело, чем для юноши, но промолчал: слишком уж примитивными и ограниченными представились ему рассуждения Михаила. Герману же такое сравнение показалось настолько грубым и обидным, что интерес к Михаилу мгновенно пропал, исчезло всякое желание продолжать разговор. Он сразу вспомнил, как дед Митрий говорил о Михаиле: «Ему дай на птичек да на зверушек глаза попялить...» — и заключил: чокнутый. А в голове застряло нелепое: Катька — утка, замуж выйдет — гнездышко совьет...
После долгого и трудного разговора с Василием Кириковичем Михаилу хотелось побыть одному, и он отправился по Сохтинской дороге в сторону кладбища. Для каждого мирянина эта дорога была первопутком жизни и последним земным путем. По этой же дороге, но уже мимо кладбища и церкви, на Сохту и еще дальше шел и ехал ким-ярский люд, покидая обжитую предками землю и надеясь на лучшую долю в новых местах.
У Михаила с проселком были связаны воспоминания о той светлой поре детства, когда появился Орлик и когда можно было галопом мчать мимо пустых домов и полей, не опасаясь, что кто-то грубо окликнет: «Чего попусту лошадь гоняешь, шельмец!..» С замиранием сердца проносился Мишка по гулкому мосту через широкий ручей Вилу-оя мимо таинственной водяной мельницы, где работал белый от мучной пыли и седины, похожий на колдуна, дед Семен, а потом шагом подъезжал к белокаменной церкви, привязывал лошадь к какой-нибудь могильной оградке и карабкался по прогнившим ступеням колокольни.
Оттуда, с высоты, открывался широкий вид на озеро, на деревни, лепившиеся по его берегам, и далеко был виден: синеющий лес, которому, казалось, нет ни конца, ни краю. И когда он смотрел на север, в сторону Сохты, думалось, что именно за тем лесом, далеко-далеко, живут сверстники. А он — здесь, и они не знают, что он смотрит сейчас в ту даль и вспоминает их. От этого становилось немножко грустно...
Мост через ручей был еще крепок: по нему два раза в год — весной и осенью — проходит откормочный гурт, и отец время от времени заменяет прогнившие бревна настила. Зато плотину вешние воды размыли начисто. Они подрыли фундамент мельницы, ставленной всем миром, и это высокое мрачное строение беспомощно накренилось, готовое вот-вот рухнуть. Михаил подумал, что, когда мельница обрушится, паводок унесет бревна в озеро, И долго они, эти кондовые смолистые бревна, будут плавать по Ким-ярь, перегоняемые волнами и ветром от берега к берегу, пока не наволгнут и не обрастут зеленым илом. Потом они затонут, их засосет в песок, а ручей опять станет таким, как лет триста назад, когда люди еще не умели ставить водяных мельниц...
На берегу мельничного пруда, возле самой плотины, белела в траве половина жернова — большущее каменное колесо, утеха былых ким-ярских силачей. Мальчишкой Михаил очень любил сидеть с удочкой на этом камне: Все мечтал выловить огромного окуня, который, по словам мельника, жил в омуте перед плотиной. Случалось, он вытаскивал с шестиметровой глубины такого горбача, что все ахали, и только мельник, поглаживая бороду, усмехался: «Не тот!.. Тот много больше!..»
Давно это было. Тайной осталось, шутил старый мельник над доверчивыми мальчишками или в самом деле в омуте жил окунь-великан, но для Михаила это место, около плотины, осталось тем заветным и памятным кусочком земли, о котором он не раз и не два вспоминал все эти годы.
Михаил постоял возле камня и пошел дальше. За мостом, на горушке, от дороги отвернула вправо, к церкви, широкая тропа.
Строгие линии храма четко пропечатывались на фоне темнохвойных кладбищенских елей. И. казалось, что древняя церковь и ее ровесники — многовековые ели взирают с высоты глазами предков. Но как взирают? Одобрительно, что он идет навестить последний их приют? Или равнодушно?