Дед умолк и начал скручивать новую цигарку, а бабка вздохнула грустно и стала подавать завтрак...
С запада упруго и ровно дул свежий ветер. Белели волны, расстилалась, шелковисто поблескивая, прибрежная осока, ныряли над озером легкие длиннокрылые чайки.
Казалось бы, какое отношение мог иметь к Герману рассказ старика о своей молодости? Все когда-то гуляли, все любили, и мало ли что было здесь больше полувека назад! И тем не менее воспоминания деда разволновали Германа, что-то подсказали ему, что-то прояснили. Он убедился, что надо действовать.
Теперь Герман знал, что́ скажет Кате вечером, когда встретит ее у Саргинской дороги. Он не только объяснит, что жить так, запертой в четырех стенах, заваленной всякими делами с утра до ночи, невозможно, но и подскажет выход. Выход простой: ей надо уехать. И он, конечно, тоже уедет с нею. Куда? Это они будут решать вместе. В конце концов они оба взрослые и имеют право действовать самостоятельно, устраивать свою жизнь, как им хочется.
Герман представил, какой переполох вызовет внезапное исчезновение его и Кати. Отец будет психовать и обвинять Маркеловых, а Маркеловы — пусть-ка они поживут без Кати! — всю вину свалят на него, на Германа. И только дед и бабка все поймут, никого не осудят, никого ни в чем не станут винить: сами были молодыми, сами любили...
В кустах за спиной тревожно и громко затрещали дрозды. Их надсадные скрипучие крики отвлекали, мешали думать. Герман обернулся. Из кустов на берег выбирался Колька Маркелов. Мальчишка тяжело дышал, лицо его горело.
— Ты что тут делаешь? — удивился Герман.
— Буржуй потерялся дак... — Колька шмыгнул носом.
Герман тотчас вспомнил пестрого бычка, на которого как-то кричал дед Митрий.
— Как же он мог потеряться?
— Не знаю. Мы с Люськой пришли телят из загороды выпускать, а они уже у ручья. Сами как-то вышли. И Буржуя нету. Поискали, поискали, вот я и пошел сюда... Он всегда в эту сторону любил бегать.
Герман подумал, что мальчишке, должно быть, здорово влетит от отца, если теленок не найдется, и он сказал:
— Что ж, раз такое дело, пойдем искать вместе.
Колька глянул на тонкую белую рубашку Германа, на чистые отглаженные брюки, нахмурился.
— Тебе нельзя. В кустах штаны замараешь и рубаху порвешь.
— Подумаешь, рубаха!.. Пошли.
Вдвоем они направились по зарослям ивняка вдоль берега.
— Он хитрый, Буржуй-то! — говорил Колька. — Звать станешь, дак он, наоборот, дальше уходит, а то совсем спрячется, будто его и нету. За лето уже не раз терялся. Оводно было, дак он залез в Рандужке в избу и сидит там. А мы его целый день искали...
Но чем дольше они лазили по кустам, разыскивая теленка, тем молчаливей и замкнутей становился Колька.
— Да ты не расстраивайся, — успокаивал его Герман. — Не провалился же он сквозь землю!
Они заглядывали за каждый куст, забирались в такую чащу, в которой, кажется, не только теленок, но и собака не смогла бы продраться. Однако именно в таком месте они и обнаружили Буржуя.
Пестрый — по белому полю желтые пятна — бычок лежал на крохотной лужайке в окружении сплошных зарослей ивняка. Он и ухом не повел, когда Колька и Герман, ломая кустарник, пробирались к нему.
— Я ведь говорил, что он хитрющий! Вишь, даже голову не поворотит. Ну-ко, вставай, хватит прятаться!
Бычок нехотя поднялся и с ходу сунулся в кусты.
— А ты чего больше не приходишь к нам? — спросил Колька.
— Куда — к вам?
— Домой. Ну, и туда, за Рандужку, — Колька махнул рукой на прибрежную, похожую на аул, деревушку, возле которой Герман встретился с дедом Митрием, когда первый раз пришел на пастбище.
— Так вы же все — занятые люди! Боюсь помешать. У вас и свет каждый вечер до полуночи горит. Значит, делом занимаетесь.
— Это Петька да Катька сидят.
— Что же они делают?
— Петька летопись читает. Толстущая такая книга! И про Ким-ярь там есть, только как-то не по-нашему написано. Другое дак и разобрать не может.
— Ну, Петька читает, а Катя?
— Катька-то?.. Дак она шьет.
— Что шьет?
— А все. Исподнее твоему дедушке сошила да две рубахи. Теперь бабушке сарафан шьет. А штаны мамка шить будет. Катька еще не умеет штанов.
Что угодно предполагал Герман, но только не это!
— Обожди! — остановился он, ошарашенный такой новостью. — Ее кто просил шить?
— Дак бабушка и просила. Люська за материей в Саргу ездила, — мно-ого всякой материи привезла! А теперь Катька шьет. Только бабушка не велела ничего сказывать твоему батьке, а то, говорит, осердится... Ты тоже не сказывай, ладно? — на Германа смотрели ясные правдивые глаза мальчишки.
— Не скажу, — пообещал Герман.
— Дак чего стоишь-то? Туда-то пойдем! — Колька кивнул в сторону пастбища. — Теперь Буржуй нашелся, дак можно и поудить. Потом окуньев печь будем...
— Нет, я, пожалуй, вернусь.
— Как хочешь, — с огорчением сказал Колька. — Или потом приходи, — и побежал за своим Буржуем.
Герман закурил. В голове была невообразимая путаница.
Каждый вечер он с нетерпением ждал, когда на улицу выйдет Катя, а она, оказывается, шьет для его деда и бабки одежду! Так кто же виноват в том, что она работает до полуночи, а то и дольше, и утром, не выспавшись, идет на сенокос? Сама, что ли? Или бабка? Какая чепуха! В том, что у стариков нет одежды, есть и его вина. Когда собирались в деревню и отец решил взять в подарок для деда шляпу, шарф и перчатки, а для бабки — мохеровый платок, он согласился, даже не то что согласился, а вообще не придал этому значения. А на что старику шляпа? На что перчатки?..
С запоздалым раскаянием думал Герман о том, что нужно было привезти деду хороших рубах, и костюм надо было ему купить, а бабке — платьев, разных, красивых, пусть бы теперь носила. А то одарили платком. Глупо!.. И самое досадное, что уже невозможно ничего исправить.
Но на этом мысли Германа не остановились. Он вдруг понял, что все, о чем думал и что хотел сказать Кате, разом рухнуло, потеряло опору. Хуже того, теперь он уже не сможет вот так, запросто, на глазах у всех подойти к Кате и попросить ее задержаться «на минутку» — стыдно! Ведь и Иван, и Нюра, и Петр всё знают. Они посылали Люську за материей, от них бабка носит продукты, они видят, что Катя шьет старикам одежду.
На какое-то мгновение Герману показалось, что круг замкнулся. Все пути встретиться с Катей отрезаны, и он сам невольно способствовал этому. Значит, опять ждать? Но сколько можно ждать! Сколько можно мучить себя этим ожиданием! Он вспомнил: через три дня праздник. И сенокос Маркеловы кончают. Что ж, раз все так обернулось, эти три дня он переживет. И вообще надо у самой Кати все узнать, расспросить...
И вдруг Германа осенило. Не надо ждать, не надо встречать Катю у Саргинской дороги — все можно сделать проще, легче, лучше: надо передать Кате записку. Конечно! Написать и отдать Кольке. Парнишка толковый, похоже, не из болтливых, он сделает!..
Спустя час с небольшим Герман уже сидел с Колькой у костра на берегу ручья. Стадо паслось возле устья; там же, стоя по колени в воде, удила рыбу Люська.
— А я так и знал, что ты придешь, — улыбаясь, говорил Колька и укладывал на горячие угли небольших окуньков.
— Почему — знал?
— Дак ведь тебе все равно делать нечего!
— А-а... Понятно. — Записка лежала в нагрудном кармане пиджака, но Герман медлил, присматриваясь к Кольке: можно ли ему довериться, не подведет ли? — Рыбу-то эту Люська поймала? — спросил он.
— Не, сам ловил. Вот тут‚— Колька кивнул на ручей. — Люська только счас начала удить.
— Что она у вас такая дикая? Прошлый раз я хотел с ней поговорить, а она молчит.
— Зато дома больше всех болтает.
— Вот как!.. А Катя? Она тоже любит поговорить?
— Дак она ведь большая.
— Значит, молчит?
— Не молчит, а так... Про работу да про всякое... — Колька сморщил нос и махнул рукой.
— Так и должно быть. Ей же много приходится работать.
— Зато она сама чего хочет, то и делает.
— Ну уж это ты загибаешь!
— А чего, правда! — Колька поднял на Германа наивные круглые глаза. — Мы с Люськой сколь просили у папки ночью телят пасти, дак он нам не дал, а Катька только сказала — и всё. Целую неделю пасла. Она и в Саргу ездит, когда захочет, и на косилке папка дает ей работать.
— Интересно!.. Разве ночью пасти — это хорошо?
— Еще бы!.. — Колька мечтательно вздохнул.
— Значит, ей неплохо живется?
— Она большая!..
Ему показалось, что Колька говорит о старшей сестре с оттенком то ли обиды, то ли зависти, и Герман спросил:
— Хоть и большая, но, я думаю, тебя не обижает?
— Катька-то? Дак ведь она — сестра!
— Разве сестра не может обижать?
— Как это?.. — Колька смущенно заулыбался. — Ведь я ей — брат!..
Чем дальше шел разговор, тем труднее Герман и Колька понимали друг друга. Уже были съедены окуньки, кроме трех, которых Колька отложил для Люськи, и в костер не раз приходилось подбрасывать хворост, а записка все еще лежала в кармане, и Герман решительно не знал, как приступить к тому главному, ради чего, собственно, он и пришел сюда. Сбитый с толку наивностью парнишки и его странными рассуждениями, он, наконец, задал прямой вопрос:
— Ты можешь хранить тайну?
Колька неопределенно пожал плечами.
— Ну хорошо. Вот ты сказал мне, что Катя шьет моим дедушке и бабушке одежду и просил меня никому не говорить об этом. И я не скажу. Потому что это — тайна, твоя и моя.
— Дак ведь это бабушка твоя не велела говорить! — захлопал глазами Колька.
— Ну бабушка. Все равно. Она не велела, а ты мне сказал.
— Дак ты сам спросил, чего Катька делает! Тогда нечего было и спрашивать, — Колька надулся, взял в руки прут и стал ковырять им в костре.
— Это верно. А если бы я не спросил, ты бы сказал?