За березовой рощицей путь преградил ручей. Он был широк, но мелок: с обрыва хорошо просматривалось дно, устланное галькой и обкатанным камешником; сверкали на солнце шлифованными лысинами белые валуны. И здесь тоже пахло скотом, и в изобилии вилась мошкара.
За ручьем, в отдалении, окруженная высокими темными елями, белела церковь. Если бы Герман знал, что выше через ручей есть мост и к церкви ведет проселок, он бы непременно сходил туда. Но он не знал этого и потому повернул обратно. Ему захотелось свежести, захотелось возвратиться на чистый и нетоптаный лахтинский берег.
По тропке к озеру шли двое. Он — высокий, поджарый, в синем спортивном костюме, она — в белом платье; толстая каштановая коса свисала ниже пояса и змеей плавно изгибалась на спине девушки при каждом шаге.
Ошеломленный внезапным появлением молодых людей, Герман так и прилип к окну.
— Бабушка, кто это? — спросил он.
Акулина, заслоняясь рукой от вечернего солнца, глянула на улицу.
— Дак это Петька да Катька маркеловские. Брат с сестреницей.
— Такие... взрослые?
Когда дед Митрий говорил о своих внуках, они почему-то представлялись Герману подростками.
— Дак ведь Иванко-то одного году с твоим батьком! — охотно пояснила бабка, радуясь случаю поговорить с молчаливым внуком. — Первой-то сын у него — Мишка — армию уж давно отслужил, а Петька второй будет. Он в Петрозаводском учится. А Катька — третья. Она в Чудрине училася.
— В каком классе?
— Десять кончила. Нюрка сказывала, нонче осенью на работу заступать будет... Хорошая девка!
— А куда они пошли? Купаться?
— На лодке плавать. Он кажный вечер катается. Хочь ветрено, хочь дождь — разденется и катается. Удалой парень! А ежели сестреница слободная, они вместях ходят...
Герман смотрел, как Петр и Катя подошли к лодке, столкнули ее с берега и уселись: он за весла, она на корму. Греб он размеренно и сильно. Весла, отражая закатное солнце, то вспыхивали огненными крылышками, то гасли, погружаясь в воду.
Странная улыбка блуждала по лицу Германа. Ему казалось нелепостью — кататься девчонке с братом, и он уже видел себя в лодке гребцом, и на душе от этого становилось томно и сладко.
Дощаник маячил на озере не менее часа. Герман видел, что Петр купался. Пока он плавал, сестра его сидела за веслами, изредка подгребая, и лодка стояла недвижимо, будто вмерзшая. Когда дощаник направился к домашнему берегу, Герман вышел на крыльцо и с равнодушно-скучающим видом уселся на верхнюю ступеньку.
Савельевич по-прежнему возился со своими сетями. Глянув на внука, он сказал:
— Все маешься?.. Погоди, вот починю сетку, и будете вы с батьком рыбицу ловить. Ушицу из свеженькой рыбки страсть люблю!
— Свежая рыба — вещь! — согласился Герман. — Но я бы сейчас и лососевого балычка с удовольствием поел.
— Барычок-то у нас не водится. Хоть бы окунишек да плотиц половить...
Герману стало весело.
— Неужели балычок не водится? А я думал, в вашем озере и заливная осетрина есть!
Старик не понял шутку.
— Не-ет, — серьезно ответил он, — сетрины тоже нету. Даже не слыхал этакой рыбины. Она, поди, в морях...
Лодка пристала к берегу. Черная лодка, синее озеро — и белое платье. Красиво!.. А дед, не замечая, что внимание внука отвлечено, продолжал:
— Другие, верно, любят морскую рыбу, а по-моему, дак наша озерная рыбица — самолучшая! Из окуньев-то — а они ведь здоровые бывают, которые и с лапоть! — ох и добра уха... А щука жареная, особо мелконькая — м-мых! — он потряс бородой и повернул к внуку посветлевшее лицо. — А сушеную салаку не пробовал?
— Нет.
— Ну-у!.. Да в ей и косточек-то не найдешь! Сама в роте тает...
Поравнявшись с домом Тимошкиных, Петр направился к Герману, а Катя пошла дальше, к своей избе.
«Даже не взглянула!» — отметил Герман и спустился с крыльца.
Знакомясь, Петр сильно давнул руку и улыбнулся так, будто невзначай встретил старого приятеля. Был он выше и плечистее Германа, черты лица грубее: нос крупный, глаза расставлены широко, надбровные дуги бугристы, чисто бритый подбородок тяжел. Но это лицо, которое отнюдь нельзя было назвать красивым, оставляло неожиданно приятное впечатление. В нем сочетались черты мужественности и добродушия, особенно заметного в открытом взгляде светло-серых, с голубизной, глаз.
— Загораем?
— А что делать? — Герман пожал плечами. — Тишина, покой.
— Да, у нас тихо... Непривычно после города?
— В общем-то — ничего.
— Ты, Петька, почто нашего парня стороной обегаешь? — неожиданно обрушился на Маркелова дед Кирик. — В гости не пришел, дак хоть бы на лодке кататься позвал.
Петр смутился.
— Извини, дедо, не догадался!.. — и Герману: — А в другой раз — пожалуйста, в компанию, без церемоний. Я ведь каждый вечер плаваю. Это у меня тренировка.
— Увлекаешься греблей?
— Нет. Я пловец. Но и греблю тоже люблю... Между прочим, если, конечно, желаешь, мы можем утречком махнуть на рыбалку. С дорожками.
— С удовольствием! — ответил Герман, хотя не имел ни малейшего понятия, что это за «дорожки» и как ими ловят рыбу.
— Вот и договорились. Я зайду за тобой.
Когда Петр ушел, дед сказал:
— Я ведь на него нарочно шумнул. А парень он ходовый, нам со старухой много пособляет. И работящий. В батьку.
...Утро было прохладное. Плотный туман росой оседал на одежду, мелкой пылью струился над лодкой, которая, казалось, не плывет — летит над черной бездной.
Герман поежился: как в океане, даже берегов не видно!..
Он сидел на корме притихший. Все для него было непривычно и ново в этом зыбком неземном мире, в котором, кажется, никого и ничего нет, кроме их двоих да черной, странно оснащенной лодки.
Два можжевеловых прута с колокольчиками на вершинках торчали по бортам мачтами-коротышками, лесы дорожек пятидесятиметровыми антеннами тянулись от этих мачт в холодную загадочную глубь рыбьего царства, и где-то там, сзади, почти у дна, стремительно скользили блесны. Все представлялось: вот-вот какая-нибудь большая рыба, привлеченная блеском полированного металла, ринется вдогонку или наперерез блесне и схватит ее зубастой пастью. И тогда враз натянется антенна-леса, вздрогнет мачта-коротышка, звякнет колокольчик — не зевай, рыбак!..
— Люблю с дорожками плавать! — говорил Петр. — Особенно, когда берет крупная щука. Ох и поволнуешься, пока ее выводишь! Как мой дедушка говорит, поседеть можно, пока до лодки дотащишь.
По оживленному с неистребимой улыбкой лицу Петра было видно, что рыбалка доставляет ему большую радость. И греб он с каким-то особенным наслаждением, играючи, весла погружались в воду без всплеска и так же неслышно взмывали вверх.
— А что, щуки очень крупные бывают? — спросил Герман.
— Не знаю. В книгах есть упоминания о щуках до шести метров длиной и чуть ли не в полтора центнера весом. Но я в это, конечно, не верю: еще никто таких щук не видал. А в наших краях самая большая щука была достана в Сарь-ярь лесником Кагачевым. Двадцать четыре кэгэ!
— Ничего себе!.. — покачал головой Герман.
— А на этом озере рекорд пока держит мой дедушка. Его щука была на семнадцать килограммов.
— Тоже большая.
— Не большая — огромная! Ты бы на нее посмотрел — крокодил, а не щука. Дедушка вытаскивал ее на дорожку полчаса. Тащит, тащит, а она как рванет вглубь или в сторону, так почти всю леску обратно и возьмет — крепко-то держать нельзя, иначе оборвется! Он ее снова тащит... И все-таки взял в лодку.
На левом борту дзинькнул колокольчик. Герман вздрогнул, схватился рукой за леску, осторожно потянул. — Тащи, тащи! Окунишка попался. Саженками, на полный мах выбирай.
Герман торопливо и неловко заработал руками. Желтобрюхий окунь, резко выдернутый из воды, ударился о борт и, сбитый с крючка, плюхнулся в озеро.
— Ой!.. — вскрикнул Герман и растерянно глянул на Петра.
— Бывает!.. — ничуть не огорчился тот. — Невелик и был, пускай подрастет. А в другой раз аккуратнее, плавно поднимай.
Леса опять стала уходить в темную воду. Глядя на белые руки Германа, на его длинные и тонкие пальцы, Петр спросил:
— Ты в каком институте?
— Я?.. Еще не решил... Нынче школу кончил. Хочу годик отдохнуть.
— Роскошно! — то ли позавидовал, то ли не одобрил Петр. — Только поступать труднее будет, многое забудется... Конечно, за год можно и подготовиться.
— Мне что готовиться? — скромно заметил Герман. — У меня медаль. Один экзамен сдам — и порядок.
— О, это здорово!.. — и в глазах, и в голосе Петра теперь была нескрытая зависть. — А я позапрошлый год все лето за книжками просидел. Знал, что конкурс в университет большой, вот и корпел, даже на рыбалку не ходил. А щука так здорово на дорожку ловилась!..
Желая переменить тему, Герман спросил:
— Послушай, почему ты не пришел к нам в тот вечер, когда мы приехали?
— Как тебе сказать?.. Я даже и не подумал об этом. Ведь ни тебя, ни твоего отца я не знал... Кроме того, у меня дело было.
— Дело? Какое?
— Читал.
— А-а... Понятно... Ну, а сегодня чем думаешь заняться?
— Мы же сенокосничаем. Вот в шесть утра уйдем из дому и до семи вечера.
— Но ты вчера был на сенокосе! — вспомнил Герман разговор с дедом Митрием.
Петр улыбнулся.
— В сенокос, Гера, выходных не бывает.
Резко и требовательно зазвенел колокольчик. Можжевеловый прут на правом борту согнулся в дугу. Герман схватил леску, лодка качнулась.
— Не горячись. Эта рыбка серьезнее.
Капроновая леса раз, другой скользнула в руках. Герман стал наматывать ее на ладонь.
— Не наматывай! Пальцами сжимай. И не давай слабины.
Неожиданно рыба пошла легко, и Герман едва успевал выбирать лесу.
— Сошла?
— Н-нет... Кажется, нет!
Рыба метнулась вбок. Жилка со свистом заскользила в воду. Герман машинально обернул ее вокруг ладони, и петля лесы тотчас врезалась в руку.