– Незаконное хранение денег! – выкрикнул режимник.– Пойдешь на пятнадцать суток! – И, обращаясь к заключенным, заявил: – Вы все свидетели.
Деньги были зажаты у него в руке между пальцами, и, вытряхивая сапог, он выпустил их, сделав при этом вид, что они выпали из сапога.
Что я мог сказать? Чем оправдаться, чтобы доказать свою невиновность? Начальство искало всякие причины, чтобы добавить мне срок.
В ШИЗО меня поместили в одиночку. На следующий день сюда же бросили человека в бессознательном состоянии. Сняв с себя майку, я намочил ее, вытер окровавленное лицо заключенного, подтащил его к зарешеченному окну, откуда пробивался слабый свет, и узнал... Колю.
Несколько дней Коля не вставал, но потом ему стало лучше, и он мог сидеть. Когда он был способен слушать, я рассказывал ему о Боге. Много рассказывал, пел христианские гимны. Получив согласие от Коли, я молился о нем и снова говорил. Так прошло несколько суток. Он был очень рад, что можно беспрепятственно спрашивать и слушать.
Причину избиения Коля вначале скрывал, но потом разоткровенничался и рассказал, что начальник режимной части потребовал подписать бумагу, в которой говорилось, будто за каждую беседу Коля давал мне десять рублей. Он отказался подписывать, понимая, что это послужит материалом, чтобы добавить мне срок. Начальник угрожал убить его, если не подпишет. Убить не убил, но избил жестоко.
Как-то днем, присев на корточки, мы вновь говорили о Господе.
– Знаешь, Коля,– сказал я,– в Евангелии написано, что тот, кто напоит праведника только чашей холодной воды, не потеряет своей награды. Я понимаю, что ты сделал больше, чем подал чашу холодной воды. Хотя твой поступок вряд ли повлияет положительно и мне все равно добавят срок, но я рад, что ты отказался подписывать эту клеветническую бумагу...
Тут в коридоре загремели ключи, резко распахнулась дверь, и в камеру стремительно вошел начальник режимной части. В руках он держал дубинку, с которой никогда не расставался. Я вскочил (в ШИЗО такой порядок – вставать, когда заходит начальство), а Коля не успел, ему было трудно подниматься.
– Ишь, лентяй! – закричал начальник.– Даже не соизволит встать! Взять его! – приказал он надзирателям.
Колю вытащили из камеры, и дверь захлопнулась. Послышались удары, крики и злобная брань. Я долго еще прислушивался к удаляющимся звукам и содрогался от человеческой жестокости.
С тех пор Колю я больше не видел. Рассказывали, что спустя неделю он скончался в лазарете. Не знаю, как он умирал, но убежден, что посевы были не напрасны. И когда меня спрашивают о приобретенных душах, я каждый раз вспоминаю Колю...
Не ломайте совести звонок!
Это случилось в детском христианском лагере, в последний день. Детей уже всех увезли, и нам осталось только разобрать палатки, погрузить их на машины и ехать домой.
Рано утром, едва проснувшись, я вспомнил, что хотел срезать несколько веток для удилища. «За все дни так и не нашлось времени...– подумал я.– Надо хоть сегодня сделать это. Удилища из орешника – прочные и ровные. Сейчас помолюсь и пойду, срежу». Другая мысль тут же остановила: «Последняя совместная молитва с друзьями, тихий час... Нехорошо оставить все это ради своего удовольствия». Но мне сильно хотелось сделать хорошую удочку, и я, подавив голос совести, оправдывался тем, что ни разу не пропустил общей молитвы, да и совсем неосудительно помолиться одному.
Коротко помолившись, я взял нож и пошел в лес. Пока друзья рассуждали над Словом Божьим и молились, я облюбовал большой куст и срезал несколько длинных прутьев. Связывая их, я снова услышал голос совести: «Плохо ты сделал. Не воспользуешься ими». И тут же возразил сам себе: «Как не воспользуюсь? Самое главное – не забыть, а там уж я знаю, что с ними делать!» Возвратившись в лагерь, я положил прутья на капот машины, чтобы не забыть: сяду за руль и обязательно увижу.
После завтрака мы разбирали палатки, убирали территорию лагеря. Загружая свою машину, я оставил на багажнике место, чтобы привязать удилища.
Перед самым отъездом к нам подошел лесник. Увидев его, я вспомнил про удилища: «Хотя ничего противозаконного нет в том, что я срезал несколько веток орешника, но вдруг ему это не понравится? Уберу на всякий случай в сторону, а потом возьму». И положил их недалеко от машины, под кусты. Лесник похвалил нас за то, что хорошо убрали поляну и пригласил на следующее лето. Мы поблагодарили его, попрощались и поехали.
Отъехав километров пятнадцать, я спохватился: «А где же мои удилища?» Они остались под кустом...
Как горько, как стыдно стало мне, что пренебрег тихим часом и общей молитвой ради своих мелочных интересов! И было же предупреждение: «не воспользуешься!», но я не придал значения этому сигналу, неправильно оценил, что важнее, и, заплатив столь высокую цену за незначительное, все же не воспользовался им... Покаялся я тогда за свой поступок, глубоко сожалея о сделанном.
Преодоление барьера
В пору моего детства наша семья жила на окраине города, в отдалении от верующих, и я много времени проводил в компании неверующих ребят. Среди нас нередко вспыхивали ссоры и драки, конечно, не без моего участия. И хотя в тринадцать лет Дух Святой касался моего сердца, и я раскаивался в своих грехах, обновления в моей жизни не наступило. Напротив, постепенно мое сердце стало ожесточаться. К шестнадцати годам я уже многое полюбил в мире, но страх перед Богом, как верный страж, все еще сдерживал меня и не давал полностью окунуться в мирскую жизнь. Бывало, ребята лезут в какой-нибудь сад воровать яблоки или груши, а я – всегда в стороне, боялся красть, зная, что это грех. Но когда они угощали чем-то ворованным, я с удовольствием лакомился.
Вечером я обычно вместе с домашними ложился спать, но, дождавшись, когда все заснут, вставал и уходил на улицу. Недалеко от нашего двора собирались мои друзья, и меня непреодолимо влекло к ним. Возвращаясь домой далеко за полночь, я боялся, что родители узнают о моих ночных похождениях. Но каждый раз все обходилось благополучно, никто не замечал моего отсутствия...
Я вел двойственную жизнь. На улице – старался быть своим среди ребят, а дома – слушался родителей, помогал им. Несмотря на то, что я весело проводил время с друзьями, внутри у меня царила неудовлетворенность и пустота. Я мучился, меня сильно влекло в мир.
Отношения с родителями у меня были хорошие. Это как раз и препятствовало мне полностью уйти от Бога. Устав от раздвоенности, я хотел окончательно порвать с христианством, но для этого нужен был повод, и я стал искать его.
Любимым моим занятием было конструирование. Как-то друг по школе отдал мне старый моторный велосипед, и я сделал из него мопед. Когда у меня созрело решение порвать добрые отношения с родителями и, ожесточившись, стать неверующим, я воспользовался своим мопедом и проявил грубое непочтение к отцу.
Отец у нас был строгий. Он требовал, чтобы мы вовремя приходили из школы, а вечером не задерживались на улице допоздна. Если я приходил позже назначенного времени, он всегда выяснял причину и нередко наказывал за непослушание или какое-либо легкомыслие. Для осуществления своего замысла я решил использовать принципиальность отца и, взяв мопед, уехал из дому с намерением вернуться как можно позже, чтобы потом был повод для ссоры.
Приехал я далеко за полночь, предвкушая возможность нагрубить родителям и открыто уйти в мир.
Отец подошел ко мне, как только я заехал во двор. По его лицу было видно, что он сильно волнуется. Слегка дрогнувшим голосом он спросил, где я был, и, услышав ответ, ничего не сказал. Это сразило меня. Я ожидал сурового наказания или строгого разговора, но в этот раз ничего подобного не случилось.
Я зашел в дом не героем, как того хотелось, а побежденным. Молчание отца повергло меня в уныние. Мрачные думы осаждали голову, сердце не находило покоя. Я снова и снова давал себе слово, что завтра найду причину, поссорюсь с отцом, и буду жить, как мой старший брат.
На следующий день отец должен был идти в ночь на работу. Он работал на шахте и обычно перед ночной сменой спал. В это время мы старались не заходить в зал, потому что оттуда была дверь в спальню родителей. Случилось так, что мне нужно было что-то взять в зале, и я тихо вошел. Вдруг до моего слуха донеслось частое всхлипывание. Послышался тихий голос отца. Меня тут же пронзила мысль, что он молится обо мне. «Он всю ночь должен работать и вместо того, чтобы отдыхать,– молится!» – подумал я. Сердце мое защемило, и я по-настоящему запереживал.
Через несколько дней мы с отцом возвращались домой после работы в поле. Я чувствовал, что он не упустит случая поговорить со мной один на один.
Действительно, осторожно подбирая слова, отец старался объяснить мне, как опасен путь, по которому пошел мой старший брат. Он волновался, и каждое его слово больно жгло мое сердце. Мне становилось все тяжелее и больнее.
Я сознавал, что иду не тем путем, но желание жить как все было настолько сильным, что я не мог избавиться от него и продолжал вечерами тайком уходить из дому. Все было, как и прежде, с единственным различием: теперь, возвращаясь с очередной вечеринки, я уже не мог просто так лечь спать. Бесцельность, пустота и разочарование угнетали меня, и я становился на колени и начинал молиться. Я просил Господа, чтобы Он помиловал меня и дал мне новое сердце, которому нравится все небесное, Божье.
В один из таких вечеров, когда я наедине разговаривал с Богом, во мне произошла окончательная перемена. Внутри загорелось сильное желание всецело посвятить себя Богу. Встав с колен, я понял, что стал другим человеком.
Перемена наступила резко. Теперь моим высшим желанием было следовать за Господом.
Далеко за полночь я вышел на крыльцо. По соседству веселились старые друзья. Я стоял на том самом крыльце, на котором всегда испытывал неодолимое влечение в мир. Теперь же у меня было полное отвращение к нему. Я опустился на колени и стал молиться о спасении моих товарищей.