Прошло еще более десятилетия, и режиссер Павел Тихомиров интерпретировал спектакль «Каренины» по-новому, учитывая изменившиеся времена. Сегодня Людмила Чурсина играет его с Евгением Князевым в разных городах, на фестивалях и просто по приглашению. А приглашений этих множество, потому что воспринимается он зрителями разных возрастов далеко неравнодушно — ведь речь в великом романе Льва Николаевича Толстого идет о том, что переживают многие.
Но подробно об этом спектакле разговор пойдет в последней главе книги.
Следующей работой в режиссуре Розы Сиротой должен был стать спектакль «Настасья Филипповна» по роману Ф. М. Достоевского «Идиот», в котором для Изиля Заблудовского предполагались едва ли не все мужские роли (сам артист вспоминал, что особенно интересной казалась ему роль Тоцкого, потому что Роза Сирота серьезно разработала в своей композиции линию «первого обидчика» героини, сознательно, на протяжении лет растившего будущую свою содержанку). Знала или нет Сирота о том, что эта роль планировалась для совсем молодой еще Людмилы Чурсиной в Вахтанговском театре, — не ведаю. Но угадана эта идея композиции по роману Ф. М. Достоевского была с поистине провидческой силой.
Сирота работала над знаменитым спектаклем Товстоногова «Идиот» вместе с Мастером, в значительной мере как педагог, помогавший артистам раскрыться до предела, и потому, думается, приглашение именно Людмилы Чурсиной было для нее не случайным — опытный педагог, умеющий раскрепостить артиста в его собственных, личностных чертах, находя органическую связь с ролью, показать его во всех возможностях, обнаружить новые, подчас от него самого скрытые черты, продиктовал выбор. И, полагаю, это было бы не менее интересно, чем «Супруги Каренины».
Людмила Чурсина вспоминала: «Когда мы после „Карениных“ приступили к „Настасье Филипповне“ по „Идиоту“ тем же составом, — у меня за плечами уже был опыт и пришло удивительное понимание с полуслова. Мы неспешно подбирались к Настасье. Иногда случалось вместе проводить целые дни в Доме творчества кинематографистов в Репино. Она очень незаметно во время прогулок, обедов, вечеров на балконе плела во мне узор характера Настасьи Филипповны и других героев. Как-то она сказала мне: „Людочка, почему вы живете с ощущением 'извините, что я есть'? Откуда эта манера уменьшать себя, не верить в себя, вы уже достаточно взрослый человек и сделали многое“. В общем, она мне помогла избавиться от мучивших меня, мешающих мне в работе комплексов. Нет, это ничего общего с самоуверенностью не имеет. Просто она очень хорошо изучила меня и пыталась мне помочь. Низкий ей поклон за это всегда! Она поражала своей памятью, вниманием к человеку, великодушием к его несовершенству. Поэтому Настасья Филипповна ею раскрывалась в таких мельчайших подробностях движения израненной души, с такой непредсказуемой кардиограммой жизни, так тонко, трепетно и вдруг с таким выбросом чисто народного белого крика, вопля. Конечно, роман Федора Михайловича она знала наизусть».
Но спектаклю не суждено было осуществиться… Как жаль!.. Хотя, прослеживая в следующей главе работу Людмилы Чурсиной над образом Настасьи Филипповны в спектакле Юрия Еремина «Идиот», мы непременно обнаружим те глубокие следы, которые оставило в ее душе общение с Розой Абрамовной Сиротой и даже — легкие, штриховые попытки что-то из усвоенного от ленинградского мастера перенести в московскую трактовку, выполненную совершенно иначе…
Ролей в Театре им. А. С. Пушкина было не слишком много, но они так или иначе становились пусть невысокой, но заметной вехой в судьбе Людмилы Чурсиной: сотрудница заповедника Лида в очень популярной в то время пьесе Игнатия Дворецкого «Веранда в лесу» в постановке Игоря Горбачева, Алька Батюнина в «Молве» Афанасия Салынского, поставленной Арсением Сагальчиком, и другие. Но каждый раз, так или иначе, героини ее были сильными, целеустремленными, глубокими и страстными натурами, иными словами, новых красок в привычный уже ряд ролей не вносили и — полагаю, что это было главным для актрисы — не позволяли в полной мере расширить диапазон мастерства.
Но все же — каждая из них по-своему обогащала. Потому что в них был некий «манок», за который ищущая, размышляющая актриса могла зацепиться в поисках новых если не характеров, то их оттенков.
Что Людмиле Чурсиной и удалось, на мой взгляд.
Например, роль Лиды в спектакле «Веранда в лесу». Пьеса Игнатия Дворецкого, повторю, была чрезвычайно популярна в то время. В ней речь шла о вещах более сложных, нежели судьба конкретного заповедника, который подлежал уничтожению, потому что на земле, где он располагался, было найдено необходимое для промышленности месторождение. Но под этим понятием скрыты были не только уникальные красоты природы, но едва ли не в первую очередь атмосфера высочайшей духовности, интеллигентности, чистота человеческих взаимоотношений, без которых невозможна подлинная личность. Необходимость сохранить то, ради чего человек познает истину, и — невозможность осуществить эту свою миссию, становились для сотрудников заповедника подлинной трагедией. Они лишались смысла жизни…
В Лиде, какой ее ощутила и сыграла Людмила Чурсина, категоричность органически сосуществовала с нерешительностью, порой даже робостью, но и с твердым убеждением, что нет и быть не может ничего выше, нужнее для человека, чем живая природа, очищающая душу, делающая человека частью бытия…
Да, все герои пьесы, включая Лиду, были обыкновенными советскими людьми, понимающими государственные задачи, но более прочего обеспокоенные духовностью граждан своей страны.
Это из дня сегодняшнего многим может показаться смешным и неестественным, но тогда для лучших представителей интеллигенции было миссией…
Замечательный художник Даниил Лидер придумал к спектаклю «Веранда в лесу» поэтическую, очень красивую и выразительную сценографию: девушки-березки как будто принимали участие в происходящем и — исчезали в финале спектакля, оставляя бывших обитателей заповедника в дорожных одеждах, чтобы идти неведомо куда в поисках дела, «без которого нельзя жить». Именно так говорила Лида Людмилы Чурсиной.
А зрители невольно вспоминали определение Юрия Германа: «Дело, которому ты служишь…»
Или роль Али Батюниной, землемера, преданного делу революции, ее идеалам, что называется, до последней капли крови. Она и погибает в конце спектакля с убежденностью в том, что только труд на благо народа может сделать человека счастливым.
Пьеса Афанасия Салынского была для своего времени в чем-то неожиданна, остра, тем и привлекала режиссеров разных советских театров. Речь в ней шла о расцвете НЭПа, наступившего всего лишь пять лет спустя после Октября, о том, как в людях, в их душах, в их метаниях словно продолжалась Гражданская война, но искушали и манили к себе приметы новых возможностей, в пределах которых ничего запретного не было. Так и сосуществовали они, те, кто отстаивал идеалы победившей революции, и те, кто внутренне сдался, поддавшись на иллюзию красивой жизни, состоящей из накопления любой ценой всего, что можно присвоить, захватить.
Из дня сегодняшнего основные мотивы пьесы советского драматурга можно расценить как своего рода предупреждение — другой вопрос, что Афанасий Дмитриевич Салынский несправедливо забыт (хотя в преддверии 75-летия Победы несколько театров вспомнили о «Барабанщице»), как и многие его современники: кто-то — по праву, кто-то — без особых на то оснований. История советской многонациональной драматургии в полном и объективном объеме все еще продолжает ждать своего беспристрастного исследователя…
Режиссер спектакля «Молва» Арсений Сагальчик говорил: «В пьесе нас увлекло прежде всего само время безудержных послереволюционных мечтаний и ожесточенной классовой борьбы. Хотелось обнаружить причинность сбивчивости шага Шишлова; вскрыть путь падения Садофьевой; разобраться, исследовать становление характера Окатьева; наиболее полно раскрыть упрямый революционный шаг Батюниной; взглянуть на движение коммуниста Можаренкова в обстановке НЭПа.
Хочется понять и многое учесть сегодня. Ради этого написана пьеса, ради этого мы ставим ее на сцене. Речь идет не о затерянном поселке Птюнька, названном автором с улыбкой. По существу, это маленькая историческая модель. Это пересечение исторических координат, постановка вопроса с глубоким философским обобщением.
В чем же суть основного конфликта? Прежде всего в предельном максимализме Шишлова, мечтающего за один миг построить „рай земной“. Можно быть одержимым прекрасными идеями. Можно быть преданным революции, быть преданным в любви — и стать причиной собственной гибели и гибели любимого человека».
Аля Батюнина, какой написал ее драматург, увидел режиссер и воплотила Людмила Чурсина, — личность незаурядная. В сложную эпоху, когда в единый узел завязались многие противоречия, она сумела сохранить трезвый ум, ясность цели, верность долгу. Ей очень нелегко в окружении явных и скрытых врагов. Строительство «светлого города» на месте жалко прозябающей Птюньки, который призван будет изменить косный прежний мир с его бездуховным существованием — цель и смысл ее короткой жизни.
Но доброта оборачивается злом и насилием, а за этим — неверие в людей, в их силу, и Шишлов поддается молве о том, что Аля берет взятки, и отправляет ее на гибель. Прозрение приходит слишком поздно, и он гибнет сам…
Это — нравственный итог происходящего.
Снова позволю себе немного пофантазировать.
Ведь в «устаревшей» пьесе Афанасия Салынского немало, совсем немало перекличек с сегодняшним днем. Они могли бы пробить себе дорогу на подмостки, если бы не наш страх выглядеть устаревшими, замшелыми, пытающимися вернуть коммунистические идеалы и воплотить их в реальность. Но разве только коммунисты мечтали о «светлых городах»? Разве только для них «рай на земле» был недостижимым, но страстно желанным?
Другое дело, что в эти понятия сегодня самим временем вложены совсем другие смыслы…
Так или иначе, для Людмилы Чурсиной роль Батюниной не стала случайностью: ведь эта героиня была не просто слепо действующей, но размышляющей, пытающейся анализировать явления и характеры в тех новых условиях, что столь кричаще проявились в выпавшую на ее долю эпоху. И это не могло не представлять интереса для молодой актрисы, накапливающей опыт отнюдь не только профессиональный.