Людмила Чурсина со своей высокой требовательностью и серьезнейшим отношением к сценическим работам, вероятнее всего, не могла быть удовлетворена «повторением пройденного», какими казались ей ее роли. Кроме того, рискну предположить, что после Горького и Чехова, после общения с Розой Сиротой, после вершинной русской классики актрису не согревали сыгранные и предлагаемые ей характеры.
Позволю себе еще немного пофантазировать.
Если бы в спектакле «Молва» Людмиле Чурсиной предложена была роль Ларисы Максимовны Садофьевой, прошедшей путь от пламенной революционерки до растратчицы на базе, которую она возглавила в 20-х годах, женщины, утратившей веру в неизменность нравственных ценностей, наверное, здесь актриса могла бы раскрыться значительно интереснее, чем в роли Али Батюниной — достаточно прямолинейной и менее богатой на оттенки характера. Но случилось то, что случилось. Вероятно, в какой-то мере сработал частый в театре и кинематографе стереотип: Чурсина была исполнительницей сильных, волевых женщин, хотя… и в Ларисе Садофьевой черты эти были выражены сильно и интересно.
Не произошло…
В недавнем интервью Галине Смоленской для журнала «Страстной бульвар, 10», Людмила Чурсина вспомнила 60-й сонет Шекспира: «О, творческая зрелость, чуть она наступит, борьбе с затменьем настает черед, и время рушит то, что созидало…»
Так наступала творческая зрелость актрисы…
И совпала с моментом, когда снова вмешалась Судьба — Юрий Еремин пригласил Людмилу Чурсину в Москву, в Центральный театр Советской армии на так долго манившую актрису роль Настасьи Филипповны.
Об этом речь пойдет в следующей главе, посвященной работам актрисы на подмостках Центрального академического театра Советской (ныне — Российской) армии. Сейчас же хотелось бы поразмышлять над некоторыми моментами, которые представляются мне очень важными в ее судьбе.
Живя в Ленинграде, Людмила Чурсина много снималась (о ее киноролях написано в предыдущей главе, но к некоторым надо будет еще возвращаться), и, как мне кажется, подлинного удовлетворения и духовного обогащения роли в кино ей не приносили (по крайней мере, целый ряд из них). Как правило, были они главными, но истинной психологической глубины не содержали. Может быть, отчасти складывалось так и потому, что Людмила Чурсина все же во многом, как представляется, была и осталась актрисой, предназначенной на роли женщин из русской (в большей степени), мировой и советской классики. И ее, как отмечали, «несоветская» внешность, несмотря на выразительные работы в «Донской повести», «Журавушке», «Виринее», и — главное! — внутренний мир взрослеющей и накапливающей опыт женщины были подчинены именно этому. Ведь как большинство представителей ее и следующего поколения, она не могла не отличаться той «книжностью», которой была насквозь пропитана наша жизнь, а основным кругом чтения являлась именно классика, впитывая образный и идейный мир которой мы отнюдь не «учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь», а твердо усваивали на всю жизнь, часто неосознанно, модель поведения вполне определенную.
Рассказывая в одном из интервью, как она самыми разными способами пыталась спасти своего мужа Владимира Фетина, когда он находился в долгом творческом простое, от пристрастия к алкоголю, в какой-то отчаянный момент дойдя даже до попытки самоубийства, Людмила Чурсина вряд ли отдавала себе отчет, но все же, думается, вспоминала о том, что одной из характернейших черт героинь русской классической литературы у Толстого и Достоевского, Тургенева и Гончарова была именно эта черта — перевоспитание любой ценой своего избранника, протянутая рука, на которую он должен был опереться в своей слабости, о чем уже шла речь выше.
Тем более что к тому времени в ее актерском багаже была такая роль, как Саша Лебедева в нетипичной трактовке Арсения Сагальчика, о чем уже тоже немало говорилось. Но здесь я имею в виду лишь одну сторону характера, слишком мало значащую сегодня, — книжность и воспитанную ею мечтательность, переносимые в реальную жизнь порой без каких бы то ни было оснований.
Эта неосознанная чаще всего черта личности — из разряда тех, что сформировала несколько, по крайней мере, поколений, став твердой чертой характера. И у Людмилы Чурсиной, как мне кажется, она, эта черта, проявилась достаточно рано и сильно. Особенно привлекательно была она продумана и воплощена актрисой и в спектакле «Иванов», где ее Саша, пытаясь, по определению Светланы Хохряковой, спасти больше себя, нежели Николая, жаждала вырваться из той среды, в которой родилась и сформировалась — но сформировалась именно под влиянием круга чтения в личность, этой среде противостоящую, ищущую идеалы. И Иванов казался ей союзником, помощником на этом пути, где они смогут опереться друг на друга, движимые одними духовными целями. И чем больше убеждалась она в том, что цели Николая в достаточной мере размыты и неопределенны, тем более страстно пыталась уверить себя самое в противоположном…
Кроме того, особую (хотя часто и недооцененную) важность сыграло здесь то, что Людмила Чурсина оказалась в Ленинграде, городе магическом и мистическом, наполненном воспоминаниями о русской культуре, литературе, что называется, до краев. Как натура глубокая, тянущаяся к духовному росту, Людмила Чурсина просто не могла не впитать все токи этого места с уникальной архитектурой, природой, нездоровым, но в то же время живительным климатом; города, постоянно возвращающего память к великим произведениям прошлого и способного заполнить внутренний мир человека без остатка.
И еще — Ленинград был городом уникальной театральной культуры, по-особому воспринимаемой, совсем иначе, чем в Москве. В упоминавшемся уже не раз интервью Татьяне Москвиной Чурсина говорила: «В Петербурге публику на мякине не проведешь! И тогда, и сейчас… Эти годы — бурное, яркое время в моей жизни, время жадности к общению, любопытства».
Человек достаточно закрытый — вновь позволю себе пофантазировать, — Людмила Чурсина, скорее всего, больше общалась с театрами, с самим городом, нежели просто с разными людьми. Таким натурам свойственно «питаться» более от посещения музеев, спектаклей, созерцания памятников архитектуры, открытия для себя все новых уголков и улиц города, чем от человеческих контактов. И, как правило, это приносит возможность познания себя самой, своих внутренних потребностей и возможностей…
Это вовсе не означает отшельничества — Людмила Чурсина жила жизнью естественной, любопытство к людям, о котором она говорила, подразумевало довольно широкие контакты. Другой вопрос — насколько глубокими оказывались они для молодой женщины, ощущающей необходимость накопления в себе духовного опыта и творческих сил во имя следующих работ?..
И на этом фоне возвращение в театр было невымышленно важным для актрисы, испытывавшей непреодолимое стремление реализовать накопленный в жизни и в кино опыт как можно более разнообразно.
Светлана Хохрякова писала в своей статье: «Вдруг очень захотелось вернуться в театр. Как говорит сама актриса, кинематографом она объелась. Однако и сомнений хватало. Ведь так давно не выходила на сцену».
На сцене Театра им. А. С. Пушкина Людмила Чурсина проработала 10 лет, с 1974 по 1984 год. Конечно, за этот промежуток времени она смогла бы сыграть гораздо больше, но, во-первых, как уже говорилось, не переставала сниматься в кино; во-вторых, не являлась штатным сотрудником театра — сама не пожелала, предпочитая играть то, что было ей интересно, от чего-то сознательно отказываясь, работая с Арсением Сагальчиком, Розой Сиротой, Игорем Горбачевым.
Может быть, потому и приходится с досадой констатировать, что судьба Людмилы Чурсиной как актрисы театральной в Ленинграде не сложилась, как могла и должна была сложиться. Актриса так и осталась для своих зрителей и верных поклонников, в первую очередь, актрисой кино, хотя ее театральные работы оценивались высоко и зрителями, и самыми именитыми критиками. И, я убеждена, только повышенная требовательность, высокая ответственность за все, что она делала на экране, не позволяла Людмиле Чурсиной осознавать себя профессионалом, как принято говорить, работающим «на сливочном масле», потому что ее творческий путь складывался незаметно, обогащая каждой, пусть и далеко не совершенной ролью.
Но — обогащался и весьма существенно.
Что и показало будущее, которое приблизилось в ту пору к актрисе вплотную.
Глава 3. Театр Судьбы
Дважды в жизни роль Настасьи Филипповны, героини романа Ф. М. Достоевского «Идиот», для которой, казалось, Людмила Чурсина была просто рождена, проходила мимо нее. Первый раз — в Театре им. Евг. Вахтангова, когда, наверное, сама судьба решила, что юная актриса, не обладающая еще ни профессиональным, ни жизненным опытом, до подобной сложнейшей в мировом репертуаре роли еще «не доросла».
В Ленинграде, как уже говорилось в предыдущей главе, Роза Сирота, известнейшая правая рука Георгия Александровича Товстоногова, работавшая вместе с ним над легендарным спектаклем «Идиот», предложила Людмиле Чурсиной поработать над композицией по роману Ф. М. Достоевского «Настасья Филипповна», но именно в это время главный режиссер Центрального академического театра Советской армии Юрий Иванович Еремин пригласил Чурсину на эту роль в свой спектакль.
Так актриса впервые переступила порог театра, который стал ее судьбой на долгие десятилетия.
О работе с Юрием Ереминым и много лет спустя актриса вспоминает с благодарностью: «Когда Еремин меня пригласил (речь идет об антрепризном спектакле „Самое дорогое — бесплатно“, поставленном много лет спустя. — Н. С.), я с удовольствием согласилась, потому что я знаю: там, где Юрий Иванович, там всегда очень подробная, профессиональная работа».
Вероятно, доверие к режиссеру возникло у Людмилы Чурсиной с первой же совместной работы, несмотря на то что Юрий Еремин поставил «Идиота» как спектакль сложный. Во многом — чересчур интеллектуализированный, в чем-то — не в меру эмоциональный. Желание режиссера