Критик Елена Юсим писала в своей рецензии, опубликованной в «Вечерней Москве»: «Баронесса Штраль — иная (по сравнению с Ниной. — Н. С.). Л. Чурсина тщательно продумывает и отбирает актерские средства, чтобы сочинить измученный и гордый облик искательницы приключений, ее беспокойную пластику, ее траурные глаза — существа, не выбирающего способов для достижения цели».
Здесь мне хотелось бы немного уточнить: Людмила Чурсина, на мой взгляд, не отбирала специально те актерские качества, которые помогали бы ей «сочинить» образ. Актриса совершенно по-новому использовала те краски и штрихи, что уже прошли через мысль, нервы и чувства, став в какой-то мере и ее собственными в таких разных театральных работах, как Лиза Протасова в «Детях солнца», Саша Лебедева в «Иванове», конечно, Настасья Филипповна из «Идиота» и даже — как ни странно это может показаться на первый взгляд! — Мария Федоровна из «Павла I» и Ив из «Боже, храни короля!».
В цитированном выше интервью Людмила Чурсина говорила о том, что порой очень трудно сказать, что пришло к ней от роли, а что привнесла в роль она как человек, женщина. И это совершенно естественно для актрисы, накапливающей опыт от образа к образу, потому что, когда многое соединяется в единственное, появляются совершенно новые краски, а значит, и новые критерии оценки.
Очень важно не упустить их — заметить, потому что за каждой ролью у серьезного, глубокого мастера количество сыгранных ролей (порой и самых несопоставимых по своему значению!) неизбежно переходит в то качество, которое в конечном счете, и заставляет нас судить об уровне мастерства.
А значит — и о личности…
А затем Людмила Чурсина сыграла очень непростую роль Эрнестины Федоровны, жены Ф. И. Тютчева, в спектакле Якова Губенко по пьесе Павла Павловского «Прощальный свет». Роль оказалась для актрисы если не самой «звездной» (хотя бы в силу того, что персонаж ее был не самым главным, но весьма значимым в истории любви поэта и дипломата к юной Елене Денисьевой), то потребовавшей немало сил для воссоздания характера невымышленного, реального, с непростой судьбой и высоким благородством истинной женщины, наделенной, по словам Тютчева, «сдержанностью, деликатностью, даже слишком, проницательностью». А потому, по его же мнению, «соединяющую в себе все, что есть лучшего и достойного быть любимым».
Какова же была судьба женщины, чьи отношения с Федором Ивановичем Тютчевым начались с безумной страсти еще при жизни его предыдущей жены, а потом до нее начали доходить слухи о его вспыхнувшей любви к юной Елене Денисьевой? Все происходящее потребовало от Эрнестины Федоровны невероятной выдержки, великой женской мудрости, умения сохранять достоинство в самых двусмысленных обстоятельствах.
Можно, конечно, решить, что в очередной раз Людмиле Чурсиной досталась роль сильной, властной, уверенной в себе женщины. Это будет и справедливо и — не совсем справедливо, потому что перед актрисой стояла задача воплотить на подмостках очень непростую судьбу реальной женщины, но в художественном ее воспроизведении.
Эрнестина Тютчева, получив письмо от мужа в разгар его любви к Денисьевой и читая строки: «С моей душой — иль чистой, иль греховной — ты не оттолкнешь меня, я знаю… Одно только твое присутствие способно заполнить пропасть и снова связать цепь… что же произошло в твоем сердце, если ты стала сомневаться во мне, если перестала понимать, перестала чувствовать, что ты для меня — все, и что в сравнении с тобою все остальное ничто? — Я завтра же, если это будет возможно, выеду к тебе. Не только в Овстуг, я поеду, если это потребуется, и в Китай, чтобы узнать у тебя, в самом ли деле ты сомневаешься, и не воображаешь ли случайно, что я могу жить при наличии такого сомнения? Знаешь, милая моя кисанька, мысль, что ты сомневаешься во мне, заключает в себе нечто такое, что способно свести меня с ума… Твой бедный старик — старик очень нелепый. Но еще вернее то, что он любит тебя больше всех на свете», — отвечает на него: «Любовь твоя ко мне, Теодор, скорее привычка, вопрос нервов, не больше… Те дни уже ушли… Ты превосходно обходишься без меня. Я бы много хотела сказать… Но лучше не скажу, ничего не скажу…»
Сколько же требуется подавленной ревности, чувства оскорбления от того, кто разлюбил, но продолжает уговаривать, убеждать сам себя в том, что никого важнее жены для него нет?..
И Эрнестина спокойно, достойно отвечает: «Я для тебя всего лишь старый гнилой зуб: когда его вырывают, больно, но через мгновение боль сменяется приятным ощущением пустоты… Я ни в чем не упрекаю тебя, долговечность наших страстей меньше всего зависит от нас самих… Зачем мне бередить душу?»
И — получает ответ: «Меня всегда восхищала ее выдержанность и серьезность. Неужели мы дошли до того, что стали плохо понимать друг друга. Не сон ли это?»
Как выдержать такое? Какой внутренней силой надо обладать, чтобы при всей этой тягостной переписке еще и вести хозяйство в Овстуге, переставшем быть для них обоих семейным гнездом, любимым домом?..
По словам самой Эрнестины, она любила Тютчева «слепо и долготерпеливо» — именно эту черту, это ощущение Людмила Чурсина вложила в свою героиню, а ведь долготерпение и слепота во многом чужды сильной натуре… И ведь это именно она настояла на том, чтобы в посмертное издание сочинений Федора Ивановича Тютчева вошел полностью «Денисьевский цикл» — прекрасные стихи, посвященные той, кого он оплакивал до последнего земного часа…
Необычная для Людмилы Чурсиной роль.
Необычная судьба, одарившая талант актрисы яркими красками.
Следующей ролью стала, казалось бы, совершенно необычная Пифия в трагедии «Орестея» Эсхила, поставленной Петером Штайном на сцене Театра Армии. Чтобы сыграть эту роль, пришлось приложить немалые усилия — и не только Людмиле Чурсиной, но и двум другим звездам Театра Армии, Алине Покровской и Ларисе Голубкиной. Это они отправились к министру обороны Д. Язову «пробивать» грандиозный проект немецкого режиссера, популярного во всем мире. Министр обороны никак не хотел того, чтобы привычную афишу подведомственного ему театра, состоявшую из пьес, так или иначе связанных с военной тематикой или представлявших собой мировую классику, пополнила древнегреческая трагедия, да еще и в постановке Петера Штайна. Но, как писала Светлана Хохрякова, «первые красавицы театра добились своего. Штайн приехал, а Чурсина участвовала в его „Орестее“». Причем — не в какой-то из главных ролей, а в важной, серьезной, но все-таки, по сути, эпизодической роли Пифии, которую актрисе удалось возвести в разряд основных своей пластикой, голосом яркого и сильного диапазона, самим отношением к роли пророчицы, знающей все наперед, предупреждающей о ходе грядущих событий и… как все пророчицы всех времен и народов не услышанной, не понятой…
Спустя год после премьеры «Орестеи» переводчик текста Эсхила с немецкого языка на русский, писал о работе Петера Штайна, которая на первых репетициях нередко вызывала у артистов недоумение и даже легкое недовольство. Для исполнителей центральных (пусть и совсем небольших) ролей все было яснее, а вот Хор потребовал немалых усилий и от режиссера, и от артистов, которым надлежало найти нечто свое, личное в каждом из персонажей.
«В критике на штайновский спектакль, — писал Борис Шекасюк, — не раз отмечалось, что хоры в „Орестее“ удивительны и неповторимы, что это находка режиссера, оправдывающая все огрехи и промахи спектакля, что Штайн создал замечательную гигантскую фреску, сравнимую разве что с творениями величайших мастеров прошлого. Позволю себе смелость утверждать, что ни с какими другими актерами этот опус не обрел бы такой формы и звучания, не имел бы такого успеха».
Здесь очень важно то, что в многочасовом спектакле были заняты артисты не только Театра Армии, но и других трупп — они работали слаженно, словно, действительно, создавали общую, единую фреску.
Людмила Чурсина занята была в третьей части спектакля, «Эвменидах» — самой политизированной, откровенно сатирической, вернее будет сказать, гротесковой, почти на уровне балагана. Эта часть неизменно вызывала горячее сочувствие и сомыслие зрителей, испытывавших, однако, порой неловкость от того, что ближе к финалу трагедии приходилось чаще смеяться, нежели замирать от ужаса творящегося.
Но любопытно отметил критик Андрей Якубовский в своей статье с многозначительным названием «Когда бы грек увидел наши игры…», опубликованной в «Независимой газете»: «Здесь досталось всем: и богам, и героям, и обывателям. И ухоженной респектабельной Пифии (Людмила Чурсина). И самовлюбленному плейбою Аполлону (Игорь Костолевский). И провинциальной дамочке… Афине (Елена Майорова). И до жути зловещим, но вовсе не страшным гротесковым Эвменидам. Круче же всего пришлось членам новоорганизованного ареопага».
Удивляться нечему: не так далек от нас 1994 год, когда «Орестея» Петера Штайна появилась в Москве, чтобы не помнить царящих умонастроений и живого отклика на любое политическое событие. В одном из интервью режиссер сам признавался, что третья часть, «Эвмениды», будет вызывать восторг зрительного зала, и оказался совершенно прав.
Но было бы несправедливо не отметить, что подобная роль досталась Людмиле Чурсиной едва ли не впервые — внешние «ухоженность и респектабельность» потребовали от актрисы достаточно глубокого погружения в те черты (гротеск!), которыми она если и пользовалась, то крайне редко (на моей памяти — уточню!), а потому должны были быть не «показными», не просто указующими на определенный момент в жизни общества, но оправданными. И, на мой взгляд, это удалось…
Все годы, что Людмила Алексеевна Чурсина играет на сцене Театра Армии, не прекращала она сниматься в кино. После окончания Щукинского училища потребовался жестокий выбор — или театр, или кино. Все три с лишним десятилетия, проведенных в Москве на подмостках, перед подобным выбором актрису не ставили. Во-первых, она была уже слишком известной после своих «звездных» киноролей; во-вторых, уже достаточно зарекомендовала себя как сильная театральная актриса; в-третьих, нако