Самого выстрела крупным планом в „Донской повести“ нет. Показана Баба с младенцем, сидящая на упавшем дереве, в позе, опять-таки отсылающей нас к Возрождению. Сомнений в том, кто это, быть не может. А значит, не может быть и сомнений в том, кто прав и кто виноват в этой истории».
Роль Дарьи стала поистине звездной для актрисы. Многих удивляло и удивляет до сих пор, каким образом ей, совсем молодой, не обладающей достаточным профессиональным опытом и не имеющей фактически никакого жизненного, женского, удалось так сильно и ярко воплотить судьбу героини повествования Михаила Шолохова, казачки, наделенной бурными страстями, отнюдь не ординарными чувствами.
Критик Евгений Михайлов писал в рецензии на фильм: «Страсть Дарьи — тяжелая, темная. Эту женщину сжигало пламя собственничества, переполняла с трудом сдерживаемая ненависть к красным. А поверх всего нависал постоянный страх разоблачения. Дарья — ставленница белой казачьей банды. Какой же неизмеримой тяжести душевный груз должна была нести эта женщина, став невенчанной женой красноармейца Шибалка! Любовь, ненависть, отчаяние — все завязалось в душе ее неразрешимым узлом. Душа напряжена, доведена до опасного, смертельного предела отнюдь не единственными внешними обстоятельствами, эта женщина — творец своей беды (выделено мной. — Н. С.)».
Промелькнут десятилетия, и не раз еще будет припоминаться эта оценка критика: Людмиле Чурсиной и в киноролях, и в театральных, доведется кропотливо вылепливать именно этот причудливый и очень сложный, многосоставный характер «творца своей беды». И далеко не только своей собственной. Как будет это происходить? — постараюсь проследить как можно внимательнее по сыгранным в разное время на сцене и экране ролям.
В нескольких разных интервью Людмила Чурсина вспоминала, как трудно начинался съемочный процесс — ее и не утвердили окончательно поначалу, дав десять дней испытательного срока, в который, по словам Фетина, она должна была «обабиться». Поселили у донской казачки, за которой Чурсина внимательно наблюдала, училась говору, носила ее одежду, ходила по вечерам на берег Дона, где женщины собирались, чтобы попеть и выпить молодого вина. На роль ее утвердили!
Но тут начались другого рода сложности: Людмила Чурсина была выше Евгения Леонова ростом, и артист ворчал, что сниматься с такой «оглоблей» ему трудно. Чурсина предложила подставлять для парных сцен скамеечку Евгению Павловичу, потом он придумал выкопать небольшую ямку, в которую становилась Чурсина… Вспоминает актриса и сцену, когда она должна была идти пьяная по степи и петь, а Шибалок поджидал ее и давал пощечину. В первый раз Евгений Павлович Леонов ударил осторожно, но Фетин отозвал его и о чем-то вполголоса с артистом договорился. Людмила Чурсина и не ожидала, что удар партнера будет настолько сильным: она упала, порвались бусы, которые актриса начала собирать в пыли, плача от неожиданности и обиды. Второй дубль снимать не стали…
Постепенно Чурсина освоилась, стала чувствовать себя свободнее перед камерой, не трепетала, услышав команду: «Мотор!..» А едва ли не самый главный сюрприз ждал в конце работы: при первом показе фильма каким-то образом случилось так, что финальные кадры оказались в начале — это придавало ленте дополнительную глубину, и фильм был одобрительно принят.
За роль Дарьи Людмила Чурсина получила первую свою награду — приз за лучшее исполнение женской роли на Всесоюзном кинофестивале.
Совершенно естественным оказалось, что после такого ярчайшего дебюта, привлекшего внимание и критиков, и зрителей, актрисе стали предлагать роли, в которых действовали и раскрывались натуры сильные, страстные, одержимые.
Людмила Чурсина рассказывала в интервью Татьяне Москвиной: «Мне после „Донской повести“ стали предлагать роли дородных сельских женщин — доярок, свинарок, но суть не в этом, всякая профессия уважаема, тем более те, что нас кормят. Но если у Шолохова это действительно трагическая судьба, то пошли предложения, где все было невнятно, однобоко, пресно, и я отказывалась… Иногда и в жизни, и в кинематографе надо выжидать. А роль в „Донской повести“, конечно, для меня самая памятная — когда все впервые. Впервые надо было на экране любить, ненавидеть, предавать, становиться матерью, умирать. Роль действительно удивительной судьбы. Поэтому, когда спрашивают про самую любимую роль, я называю „Донскую повесть“».
Как поразительно рано осознала Людмила Чурсина необходимость выжидать и в жизни, и в профессии! Это тоже далеко не каждому дано, ведь мы знаем немало случаев, когда, испытав первый успех, актрисы жадно хватались за все подряд, лишь бы не упустить «свое время». А время это у каждого, действительно, свое…
После выхода на экран «Донской повести» Актриса вышла замуж за режиссера Владимира Фетина и переехала в Ленинград. Именно в этом волшебном городе началась ее звездная киносудьба и — позже — произошло возвращение на сценические подмостки.
Первый и очень важный этап завершился.
Начинался следующий, богатый на роли, впечатления, наблюдения.
На постепенно накапливающийся опыт.
И с точки зрения элементарной логики он стал совершенно неожиданным, ничем не предсказуемым. Только самой молодой актрисой, почувствовавшей, что после «Донской повести» ей необходимо попробовать себя в прямо противоположном амплуа.
Режиссер Герберт Раппапорт приступил на «Ленфильме» к съемкам фильма «Два билета на дневной сеанс», того самого, с воспоминания о котором и начинала я эту книгу. Режиссер предложил Людмиле Чурсиной роль фактически главную — журналистки. Но, прочитав сценарий, актриса попросила попробовать ее на роль Инки-эстонки. В цитированном интервью Людмила Алексеевна вспоминала, что Раппапорт отреагировал с недоумением: «Люська, ты с ума сошла, ты же положительная женщина!», но актриса попросила «провести кинопробы, чего-то напридумывала. Училась эстонскому акценту и после „русской березки“ взялась за деваху „с трех вокзалов“. Герберт Морицевич посмотрел и сказал, что можем попробовать».
Что привлекло Чурсину к этой роли? Почти уверена, что участь несчастливой девчонки, попавшей, как принято было тогда говорить, «в дурную компанию». Потому что роль журналистки была значительно более «прямолинейной» и с точки зрения богатства характера довольно бледной. Скорее всего, Герберту Раппапорту потребовалась для воплощения этого образа красивая молодая женщина, обладающая интеллектом, уверенно ступающая по жизни. Это тоже была бы противоположная Дарье работа, но Людмила Чурсина уже тогда, вероятно, обозначила для себя необходимость существования в драматических ролях, где есть попытка противостоять складывающимся так, а не иначе обстоятельствам, где тяга к тому, чтобы стать «положительной женщиной», постоянно сталкивается с условиями бытия, диктующими свои правила поведения. Вернее, правила приноравливания к нему…
В роли Инки-эстонки актрису могло, на мой взгляд, привлечь психологическое состояние юной девушки, непонятно как оказавшейся в большом городе после привычного существования, скорее всего, на эстонском хуторе со своими традициями и обычаями. А «непонятно оказавшиеся» в совершенно новой среде и в ту пору, и сегодня чаще всего попадают под чье-то дурное влияние, выбраться из-под которого очень сложно. Приехав, может быть, с самыми благородными целями — учиться, работать, устроить свою жизнь — эти юноши и девушки доверчивы и откликаются на первое же искушение, воспринимая его как начало новой судьбы. И судьба эта нередко оказывается трагической.
Роль Инки-эстонки Людмила Чурсина тоже любит до сих пор и вспоминает тепло — и зрительский успех картины был значителен, до сих пор, когда ее демонстрируют по телевидению, «Два билета на дневной сеанс» смотрят не только с чувством ностальгии по временам хорошего советского кино отнюдь не юные зрители той поры, но и невольно сравнивая старую ленту с нынешними образцами детективного жанра, превратившегося постепенно в довольно примитивные боевики, где щедро льется «клюквенная» кровь картонных героев, психология которых никого не волнует. Потому что ее просто-напросто нет, этой психологии.
Журналистка Татьяна Иванова писала в своей рецензии на фильм: «Авторов интересует не преступление само по себе и даже не личность преступника, а среда, условия, обстоятельства, порождающие и то и другое. Пусть детективная интрига при этом отчасти даже и ослабевает, и размывается, зато встающая на экране картина жизни выигрывает в своей полноте… Все то, что содержится между началом и концом фильма, относится не столько к области детектива, сколько к психологии».
И именно поэтому таким же полноправным героем киноповествования становится наравне с молодым работником милиции Алешиным (А. Збруев) и одаренным ученым-химиком Лебедянским (Н. Подгорный) и Инка-эстонка, сыгранная Людмилой Чурсиной на редкость отважно и даже самозабвенно. Сравнить ее первое появление на экране с финалом, где Алешин видит через окно троллейбуса счастливую молодую женщину, доверчиво прижавшуюся к плечу мужчины и таинственно улыбнувшуюся милиционеру, знающему все о ее прошлой жизни, — все равно что увидеть двух разных женщин.
Или одну, но прошедшую непростой путь познания себя и своего места в жизни от отчаявшейся, разуверившейся во всем, озлобленной и опустившейся девушки до той, кому предстоит еще прожить долгую и счастливую судьбу…
Кто-то из критиков счел, что подобная «спрямленность», путь из точки «А» в точку «Б» отчасти лишила характер Инки-эстонки глубины, которая могла бы возникнуть, будь эта дорога более сложной, но, мне кажется, с самого начала фильма актриса играла именно это внутреннее стремление своей героини к другой судьбе — спрятанное, не поверхностное, но окрашенное верой в то, что не может, не должна пройти вся ее жизнь в воровских «малинах». Вера Инки была глубокой, поистине драматической, потому и воплощалась в простом, очень простом финале…
В конце 60-х годов, после триумфа фильма «Журавушка» на кинофестивале в Сан-Себастьяне, Людмила Чурсина получила приглашение в Голливуд. Актрисе предлагалась работа над 15 кинолентами на протяжении трех лет. Соблазнительно, конечно, но и… страшновато, особенно в те времена тотального контроля буквально за каждым шагом деятеля искусств. Тем более что в Госкино актрису предупредили: «Соглашаться нельзя. Вам могут предложить идеологически невыдержанную роль или, не дай бог, обнажиться…» Но ведь это невозможно было повторить для голливудских продюсеров — пришлось отговариваться незнанием английского языка и загруженностью в кино.