л палкой Рошфор, фаворит принца Конде (этот инцидент вызвал серьезную размолвку между Конде и королевой-матерью). Эти люди не были вельможами и не имели никакого веса при дворе, однако король верил в их искренность и полагался на их рассудительность. Со своей стороны он обещал им защиту и покровительство.
Защиту? Дело в том, что на собраниях обсуждались планы избавления от Кончини. Людовик горел желанием стать королем по-настоящему, но как этого добиться? Уехать в какой-нибудь верный ему город и оттуда повести наступление на Париж, как Карл VII из Буржа? Утопия. Отправиться к королевской армии в Шампань? Этот вариант Людовик считал самым привлекательным, но для отъезда требовалось заручиться согласием королевы-матери и самого Кончини, которые наверняка что-нибудь заподозрили бы. Не пойдет. Может быть, прямо пойти к Марии Медичи и заявить, что он намерен править сам, а Кончини пусть отправляется на все четыре стороны? Вряд ли королева примет всерьез слова сына, поскольку по-прежнему считает его ребенком. Надо послать к ней человека, которого она выслушает с уважением, лучше всего священника.
Среди знакомых Люиня был епископ Каркасонский; ему объяснили суть его миссии, из осторожности не упомянув, в чьих интересах он должен действовать. Прелат прекрасно справился с задачей — так расписал королеве кризисное положение, единственным выходом из которого была бы отставка Кончини, что она, казалось, начала колебаться. Возможно, ей вспомнились недавние слова маршала де Бассомпьера: «Однажды короля вынут из-под вашего крыла… и настроят против вас… а вы останетесь с пустыми руками». Даже Леонора была согласна уехать и написала об этом мужу, находившемуся в то время в Нормандии, однако тот отказался наотрез. Деажан и его союзники продолжали осаждать министров, ставленников маршала д’Анкра, пытаясь на них повлиять, но те лишь трусливо передавали временщику содержание этих разговоров. 17 февраля Кончини приехал в Париж, составил список лиц из близкого окружения короля (в его представлении — мальчишки, заслуживающего порки) и пообещал «принять меры».
Теперь уже заговорщикам приходилось действовать решительно, иначе им самим несдобровать. Даже король мог оказаться практически под арестом: Кончини намеревался ограничить ему свободу передвижения парком Тюильри возле Лувра. Деажан поставил вопрос ребром: пора либо убить Кончини, либо арестовать и отдать на суд парламента. Людовик Справедливый предпочитал арест и суд, он не хотел идти по стопам Генриха III, запятнавшего свои руки кровью герцога де Гиза. Трусоватый Люинь вообще предложил бежать, но этот вариант был с негодованием отвергнут.
Однако арестовать всесильного фаворита было не так-то просто даже королю. Французская гвардия сражалась на поле боя. Кончини постоянно охраняли вооруженные солдаты. Арестовать его можно было только в Лувре, да и то если удастся захватить врасплох. И кто же его арестует? Все три брата Люини сразу отказались. Во дворец вызвали гражданского лейтенанта парижского прево господина де Мема. После довольно долгого предисловия король сказал ему со вздохом, что «множество вещей ему не нравятся», а Люинь добавил, что «Кончини плохо исполняет свой долг». Де Мем уверил короля, что готов арестовать маршала и судить, но не сможет убить.
Значит, гражданские лица не годятся, нужно обращаться к военным. Подходящей кандидатурой был барон де Витри, капитан королевской стражи. Однажды вечером его привели в королевскую спальню, и Людовик попросил его арестовать Кончини в Лувре. Витри сразу всё понял; но чтобы справиться с задачей, ему требовались верные люди: его родной брат дю Алье (его отозвали с фронта), зять де Персан и некто Фонкероль. Операцию легче будет провести после 1 апреля, когда Витри заступит в караул (продолжавшийся три месяца). Когда все четверо собрались, они явились к королю за подтверждением приказа. «Сир, если он будет защищаться, что я должен сделать?» — прямо спросил капитан. Людовик промолчал, но Деажан ответил за него: «Король полагает нужным его убить». Подождав немного и решив, что молчание — знак согласия, Витри заключил: «Сир, я исполню вашу волю».
Конечно, на словах Людовик не раз грозил убить кого-нибудь собственными руками. Два года тому назад по окончании заседания Совета между его матерью и Конце вспыхнула жаркая ссора. Юный король хотел вмешаться, но Мария удержала его. Однако сразу после ухода Конде Людовик закричал: «Мадам, напрасно вы запретили мне говорить! Если бы при мне была шпага, я проткнул бы его насквозь!» Но теперь, когда дошло до дела, он молчал. Убийство — страшный грех. Он боялся погубить свою душу. Но был ли у него выбор?
Арест Кончини наметили на воскресенье 23 апреля. Маршала позовут в оружейный кабинет короля посмотреть модели пушек и план осажденного Суассона, и там Витри с друзьями его арестует. В случае провала король уедет в Mo, комендантом которого был Витри, и соберет армию и верных людей. Теперь же оставалось только ждать.
Марии Медичи донесли, что в комнате короля по вечерам проходят какие-то странные собрания, но она беззаботно не обратила на это никакого внимания. Зато Ришельё счел нужным отправить к Люиню своего зятя Дюпона де Курле с уверениями в полнейшей преданности королю.
Утром в роковое воскресенье шел дождь. Король почти не спал уже четвертую ночь, однако днем старался вести себя как обычно, чтобы не возбуждать подозрений. Кончини должен был прийти в Лувр часов в девять-десять, и тогда его нужно было сразу позвать в оружейный кабинет. Но время шло, а Кончини не появлялся. Незадолго до полудня король отправился слушать мессу в часовне на улице Отриш, а когда вернулся, узнал, что маршал в Лувре, у королевы-матери. За ним тотчас послали. Но пока королевский гонец поднимался по лестнице, Кончини спустился по другой и вышел из дворца. Ничего не поделаешь, пришлось идти обедать.
После обеда держали «военный совет»: вариант с арестом в Лувре не подходит, поскольку зависит от стечения множества обстоятельств. Витри предложил захватить Кончини между двумя воротами у входа в замок. Согласившись с его планом, Людовик нанес визит обеим королевам, погулял по Тюильри, отстоял вечернюю службу, поужинал, еще раз навестил мать и лег спать.
На следующий день, 24 апреля 1617 года, состоялся дворцовый переворот, оказавшийся полной неожиданностью для королевы-матери и временщика. Узнав об убийстве мужа, Леонора собрала все свои драгоценности, запихала их в постель и улеглась сверху, притворившись больной. Но стража, производившая в ее комнате обыск, в конце концов подняла ее с кровати; ее имущество было конфисковано. 28 апреля дю Алье отвез ее в Бастилию. Барбена отправили туда же, опечатав его бумаги. Канцлер Манго робко стоял во дворе Лувра, не решаясь показаться на глаза королю; потом ему передали, чтобы он вернул государственные печати. Он съездил за ними домой и отдал их Люиню. Последний заступился перед королем за Ришельё, который отделался тем, что сдал должность государственного секретаря по иностранным делам Вильруа. Чернь выкопала труп Кончини и повесила на Новом мосту на одной из виселиц, которые он велел установить по всему Парижу после разгрома своего особняка. Тело разорвали на куски, сожгли, а прах развеяли по ветру. Ришельё, как раз в этот момент въезжавший в своей карете на Новый мост, чуть не попал под горячую руку, но выкрутился, велев всем своим людям кричать: «Да здравствует король!» — и подав пример.
Тем временем «жертвы произвола» — Вильруа, Жаннен, дю Вэр, Силлери — уже снова были в Лувре. Первому было 75 лет; Людовик обнял его со словами: «Отец, теперь я король, не покидайте меня!» Эту фразу — «Теперь я король!» — он неустанно повторял весь остаток дня. Иностранным послам сообщили, что регентство закончилось и теперь им следует обращаться по всем вопросам непосредственно к королю. Испанскому послу Монтелеоне особо запретили иметь сношения с обеими королевами. О перевороте известили также принцев и командующих королевскими войсками. Все члены парламента явились к королю засвидетельствовать свою преданность. Людовик дал аудиенцию итальянским дипломатам; даже в такой серьезной ситуации он не мог удержаться от довольной улыбки, а потому прикрывал рот рукой — ему было всего пятнадцать с половиной лет… Тут же пришлось решать судьбу человека, которого бросили в тюрьму по приказу Кончини. Король ответил просителям, что передаст это дело на рассмотрение своего Совета (в дальнейшем Людовик ежедневно присутствовал на его заседаниях и не принимал никаких решений без предварительного обсуждения). Наконец он выехал в Париж в сопровождении трех-четырех сотен всадников, и по пути его следования со всех сторон слышались радостные возгласы: «Да здравствует король!»
Через неделю Мария Медичи сообщила сыну пять конкретных предложений: она уедет из Парижа; будет обладать всей полнотой власти в своей новой резиденции; сохранит все свои доходы; будет знать поименно людей, которым король позволит последовать за ней; наконец, простится с сыном лично. Отъезд был назначен на 3 мая, резиденцией выбрали Блуа. Ришельё разрешили сопровождать королеву в изгнание и стать главой ее совета.
Прощание состоялось в передней королевы, куда Людовик в сопровождении Гастона, Люиня, Бассомпьера и принца де Жуанвиля явился из апартаментов Анны Австрийской. На нем были белый камзол и красные штаны, черная шляпа с белым пером и сапоги со шпорами, он выглядел бесстрастным и бесстрашным. Слезы мешали королеве произнести заранее заготовленную речь. На просьбу вернуть ей Барбена король ответил ледяным молчанием. Тогда Мария обратилась с той же просьбой к Люиню, но Людовик вернул его на место троекратным окриком, словно собаку. Ему больше не надо было ломать комедию: он король и не позволит матери собой помыкать. Раньше она была равнодушна к его слезам, теперь он будет с ней лишь холодно почтителен. Королева-мать села в карету и отправилась в изгнание, освистываемая толпой; король наблюдал за ней из покоев своей жены.
Одиннадцатого мая состоялся суд над Леонорой Галигаи: ее обвиняли в оскорблении величия и колдовстве, с помощью которого она держала королеву в своей власти. Леонора умело защищалась, надеясь, что ей позволят вернуться в Италию, но была обречена. 8 июля ее приговорили к смерти, и в тот же день приговор был приведен в исполнение. Ее сожгли на костре как ведьму, но прежде обезглавили. Смерть она приняла достойно и даже пробудила сочувствие во всех присутствующих при казни. Король предпочел уехать из Парижа и, по свидетельству Эроара, не спал потом всю ночь под впечатлением от рассказа о гибели Леоноры. Ее драгоценности, в том числе и принадлежавшие ранее французской короне, он передал своей супруге.