По поводу «машины» Таргоне он не питал никаких иллюзий: 15 февраля ее в очередной раз разбило в щепы, тогда как дамба Метезо и Тирио потихоньку строилась, сокращая доступ в открытое море, и несколько легких судов с провизией уже не смогли проскользнуть к осажденным и были перехвачены королевскими войсками.
Двадцать восьмого февраля Людовик прибыл в Париж, где его уже с нетерпением дожидались иностранные послы. Венецианец Дзордзи, расписывая опасности, исходящие от Австрии, призывал французского короля как можно скорее заключить мир с Англией, но тот отвечал: «Я не уважаю и не боюсь англичан; раз они первыми напали на меня без причины, пусть первыми (если захотят) и просят о примирении».
Ришельё держал его в курсе всех событий, в том числе проинформировал, что 11 марта Луи де Марильяк с отрядом попытался проникнуть в осажденный город через сточные канавы, однако попытка не удалась.
Ла-Рошель не собиралась сдаваться. В марте состав городской управы обновился, и ее возглавил моряк Жан Гитон — неукротимый и безгранично преданный делу Реформации. (5 сентября 1621 года Гитон был назначен адмиралом ла-рошельского флота; 6 ноября он напал на Бруаж, где стояли на рейде 25 королевских кораблей, и затопил их, блокировав вход в порт. Однако в октябре 1622-го ла-рошельский флот потерпел поражение в морском сражении при Сен-Мартен-де-Ре.) В ратуше Ла-Рошели сохранился стол с мраморной столешницей, в которой он сделал выбоину своим кинжалом, якобы сказав при этом, что пронзит им любого, кто заговорит о сдаче, и велев убить им его самого, если он хотя бы заикнется о капитуляции. Агенты отца Жозефа устроили несколько покушений на Гитона, но тот уцелел.
В начале апреля 1628 года Ришельё велел соорудить баррикаду из кораблей, соединенных толстыми канатами, чтобы наглухо закрыть вход в порт и помешать снабжению осажденных.
Третьего апреля Людовик, как и собирался, выехал из Парижа в Ла-Рошель; 17-го числа он был в Сюржере, а в Этре войска встречали его пушечным салютом из фортов и кораблей. Король, осмотрев работы и проведя целую ночь на дамбе, не скрывал удовлетворения. В письмах к матери он не скупился на похвалы кардиналу. На насыпи разместились 11 фортов и 18 редутов, а на пушках Ришельё приказал выгравировать надпись «Ultima ratio regis» — «Последний довод королей».
Ла-Рошель еще не была обречена: вмешательство английского флота могло бы ее спасти. 15 мая на горизонте показались паруса эскадры из пятидесяти трех кораблей под командованием лорда Денбига. Развернувшись бортами к дамбе, они попытались разрушить ее из пушек, но французские батареи вели ответный огонь. Людовик лично руководил пушкарями, обучая их точной стрельбе, а Ришельё тайком подослал к Денбигу своих агентов, предложив золото в обмен на невмешательство. Англичане не решились вступить в бой и даже доставить провиант осажденным, которым Денбиг посоветовал начать переговоры с королем, от чего ларошельцы отказались наотрез, решив послать гонца к Карлу I. Проболтавшись на рейде, на заре 20 мая английские корабли подняли паруса и ушли восвояси, «к великому облегчению короля и кардинала», как сообщает Дзордзи.
Лето выдалось жарким и засушливым. Население Ла-Рошели, с трудом пережившее суровую зиму, питалось всем, что могло быть съедобным, в том числе водорослями и ракушками. Мать и сестра герцога де Рогана, находившиеся в городе, страдали наряду с остальными осажденными и получали на обед вареные сыромятные ремни. Люди умирали от голода, как мухи, но Гитон был тверд: «Достаточно, чтобы остался один человек и держал ворота на замке».
Тщетно Людовик призывал ларошельцев сдаться — они ждали новую английскую эскадру, словно Второе пришествие. Мессией должен был стать Бекингем, который развил бурную деятельность, готовя эту экспедицию. Поражение во Франции сделало его непопулярным в народе, и только благодаря заступничеству короля герцог избежал судебного преследования за коррупцию и некомпетентность.
Построенная дамба выдержала большой прилив 22 июля, однако не устояла перед приливом в новолуние; буря погубила 16 кораблей из двадцати пяти и повредила еще дюжину. Пришлось затыкать бреши и восстанавливать плавучее заграждение.
Нужно было торопиться: английская эскадра уже готовилась к отплытию из Портсмута. Но тут случилось непредвиденное обстоятельство: 23 августа 1628 года герцог Бекингем был убит в Портсмуте, в таверне «Пятнистая собака», лейтенантом Джоном Фелтоном. Раненный во время боя на острове Ре, 33-летний Фелтон был дважды обойден повышением, и еще ему задержали 80 фунтов жалованья; однако, ударив ненавистного временщика в грудь дешевым ножом, он мстил не только за себя, но и за весь английский народ. Он письменно изложил причину своего поступка и зашил эту бумагу в свою шляпу. Спокойно выйдя на задний двор, он сообщил людям Бекингема, что убийца — он. Его немедленно арестовали и отправили в Лондон на допрос. Тайный совет хотел подвергнуть его пытке на дыбе, однако судьи воспротивились, поскольку это противоречило английским законам. После долгого судебного процесса Фелтона повесили в Тайберне 29 ноября и отправили его тело в Портсмут, где выставили на всеобщее обозрение. Однако то, что задумывалось как публичное поношение, обернулось посмертным триумфом: к тому времени подвиг Фелтона уже восславили в стихах. Понятно, что смерть Бекингема обрадовала не только англичан, но и — в гораздо большей степени — Людовика XIII и Ришельё; они даже не сразу поверили такому счастью.
Третьего сентября дамба снова была разбита, но вскоре воссоздана с помощью каменщиков, присланных из Лимузена. Наконец 24 сентября она была почти закончена, однако, по общему мнению, первый же шторм мог ее разметать. А английский флот уже показался в виду Ла-Рошели: 2 октября все колокола в городе радостно трезвонили, приветствуя приближение 114 кораблей.
В этот день король и кардинал с самого утра были на берегу, на орудийной батарее. 3 октября началась артиллерийская дуэль. Людовик с Ришельё и графом де Суассоном находились в наименее опасном месте, однако два английских ядра просвистели у них над головой. На противоположном краю дамбы, в Корейе, где были герцог Ангулемский, Шомберг и другие военачальники, ларошельцы выбили огнем из кулеврины пятерых дворян и одного инженера. На следующий день стрельба возобновилась, но никаких решительных действий не последовало. Адмирал Линдсей, командовавший английской флотилией, был трезвомыслящий человек. Под его началом находилось всего пять тысяч солдат, а французская армия насчитывала 20 тысяч. Линдсей понял, что блокаду он прорвать не сможет, и попросил находившегося рядом с ним лорда Монтегю, дипломата и секретного агента, уже побывавшего в прошлом году в Бастилии, вступить в переговоры с французами. Бенжамен де Субиз и депутаты от Ла-Рошели, возвращавшиеся от Карла I, одобрили это решение.
Бездействие англичан лишило ларошельцев последней надежды. Они отправили депутатов к королю. Посланцев осажденных принял кардинал и показал им издали делегацию английского флота, дав понять, что рассчитывать на спасение не приходится. Ришельё пообещал им прощение и подтверждение Нантского эдикта, но ничего больше. Через два дня депутаты вернулись и на сей раз были приняты королем. Они заявили о своей покорности и умоляли о пощаде. Монтегю к тому времени уже уехал в Англию, так что все внутренние дела французский король уладил сам, без вмешательства английского «кузена».
Двадцать девятого октября Ришельё торжественно въехал в Ла-Рошель верхом, в сутане поверх доспехов. Распорядившись убрать с улиц мертвецов, он проследовал в ратушу. Королевское прошение было даровано всем, кроме Жана Гитона. Тот, хотя и сказал, что «лучше иметь господином короля, который сумел взять Ла-Рошель, чем короля, который не сумел ее защитить», всё же отправился в изгнание в Лондон.
Первого ноября, в День Всех Святых, в Ла-Рошель вступил сам король; Ришельё ехал чуть позади. Солдаты, выстроившись вдоль улиц, бросали вверх шляпы с криками: «Да здравствует король! Да здравствует великий кардинал!» Ришельё отслужил мессу в соборе Святой Маргариты: король распорядился восстановить католический культ в оплоте гугенотов. Отцу Жозефу он предложил стать епископом Ла-Рошели, но тот отказался, сказав, что предпочитает служить государю в рясе капуцина.
Как раз в это время на океане разыгрался невероятный шторм; 4 ноября дамба была сильно повреждена из-за вышедших из строя волнорезов. Если бы город продержался еще несколько недель, он был бы спасен, но там оставались только ходячие скелеты.
После сдачи Ла-Рошели король велел срыть крепостные укрепления; Ришельё этому воспротивился и приказал приостановить работы. 5 ноября на заседании Королевского совета в расширенном составе, с участием всех вельмож, решение короля было утверждено. По окончании заседания Ришельё был бледен как смерть. Он вышел, не сказав и слова ни королю, ни министрам, и отправился к себе в Бруаж; папский нунций два часа напрасно прождал там аудиенции.
«Если король является французским монархом, то кардинал — хозяином Франции, — писал Дзордзи в депеше от 27 октября. — Кардинал действует по своему усмотрению, ни с кем не советуясь, и всё ему удается, а король говорит и думает, только если кардинал сообщает ему, что и как, так что всё зависит от его руки». Возможно, именно эти строки легли в основу мифа о том, что Людовик XIII был слепым орудием, игрушкой в руках всесильного Ришельё. Однако на деле всё было иначе, в чем позволяет убедиться вышеописанный эпизод. Людовик объективно оценивал свои возможности и признавал превосходство кардинала как государственного деятеля, но не позволил бы командовать собой. Фактически Ришельё играл первую скрипку, но он не был Бекингемом, который ставил собственные интересы выше государственных, и помнил свое место, никогда не позволяя себе даже намек на то, что практически все важные решения принимаются им. Для их утверждения неизменно созывали Совет, и, выражая покорность королю, кардинал подавал пример всем прочим, утверждая принципы абсолютизма, спасительного на фоне