, Ришельё, узнав об этом решении, воскликнул: «Я не думал, что будет за что умертвить господина де Марильяка, однако Господь даровал судьям познания, которых не дал другим людям. Надо думать, что он был виновен, раз эти господа осудили его». Через день несчастного казнили на Гревской площади в половине пятого пополудни. Перед тем как взойти на эшафот, маршал сказал: «Я часто смотрел смерти в глаза, но никогда не видел ее так ясно, как сегодня… Эта смерть — всего лишь стальной ветер, но следует задуматься о том, какая подлость следует за ней».
В самом деле, эта казнь оказалась первой в длинной череде неправедных судилищ… Через десять дней шевалье де Жар, приговоренный к смерти за намерение переправить в Англию герцога Орлеанского и королеву-мать, был помилован прямо на эшафоте и пожизненно заключен в Бастилию.
Сразу после гибели Марильяка королева-мать и Гастон пригрозили отомстить его судьям. Из Брюсселя в Пезена, где находился двор герцога де Монморанси, приехал аббат д’Эльбен — брат епископа Альбигойского, сочувствовавшего Месье и пользовавшегося авторитетом у герцога. Гастон уверял последнего, что в скором времени вступит во Францию во главе армии, набранной герцогом Лотарингским и испанцами. Единокровный брат короля Антуан де Море оставил двор и примкнул к нему.
Анри де Монморанси не любил заниматься политикой. Любезный и обаятельный, галантный кавалер, он умел нравиться всем и не имел врагов. Зимой в его особняке в Монпелье или в замке Пезена устраивались балы, балеты и пиры, на которые являлись дворяне, представители духовенства и крупной буржуазии из Лангедока. Отважный в бою, герцог, тем не менее, отнюдь не стремился к новой войне. Он знал, что в его провинции неспокойно, и не хотел бы оказаться между двух огней. Он написал Гастону, прося не начинать действий без сигнала, но нетерпеливый Месье уже в середине июня выступил в поход во главе наспех набранной армии наемников из четырех-пяти тысяч плохих солдат, за которыми шли по пятам две королевские армии — под командованием Лафорса и Шомберга. Ришельё до последнего момента не верил, что Монморанси примкнет к бунтовщикам, и поставил его в известность, что находится в курсе происходящего. Герцог ответил уверениями в преданности…
Гастон Орлеанский издал манифест, призывавший добрых французов присоединиться к нему, чтобы освободить короля из-под влияния Ришельё и сбросить иго ненавистного министра. Дижон остался верен монарху и не открыл ворота его брату. Местные магистраты ответили, что подчиняются только приказам короля. Гастону ничего не оставалось, как идти в Лангедок, и Монморанси захватило водоворотом событий. Он ничуть не обманывался по поводу того, чем рискует, и намеревался, если дела станут совсем плохи, бежать из страны и предложить свои услуги Густаву Адольфу.
Кстати, в апреле 1632 года шведский король нанес в Баварии очередное поражение Тилли, который был смертельно ранен и умер в Ингольштадте. В мае Густаву Адольфу покорились Аугсбург и Мюнхен, а его союзники саксонцы заняли Прагу. Правда, шведские войска так же грабили и разоряли местное население, как и наемные армии, а потому крестьяне, которые сначала поддерживали шведов, видя в них освободителей от габсбургского господства, стали поднимать восстания в тылу, вынудив Густава Адольфа временно прекратить военные действия на юге Германии. К тому же Людовик XIII, встревоженный успехами шведского кузена, прекратил выплачивать ему субсидии, а не менее встревоженный император призвал на помощь ушедшего было на покой генералиссимуса Альбрехта фон Валленштейна. Набрав новые полки, выдающийся полководец взял Прагу, очистил Богемию от саксонцев и двинулся в Баварию, однако, несмотря на тройное превосходство сил, три месяца простоял под Нюрнбергом, занятым шведами.
Снова запахло порохом и во Франции. В конце июля герцог де Монморанси пересмотрел свое решение заменить налоговых чиновников комиссарами, рассчитывая на то, что представители короля в провинциальных Штатах, собравшихся в Пезена, выскажут возмущение. Так и произошло. Тогда он арестовал их вместе с архиепископом Нарбоннским, оставшимся верным королю и кардиналу. 22 июля Штаты Лангедока, якобы в интересах короля, обратились к герцогу за военной защитой. По сути это было объявление гражданской войны. Однако эта инициатива не нашла поддержки у населения. Парламент Тулузы остался верен монарху. Духовенство разделилось: мандский епископ был за короля, а епископы Альби, Лодевы, Юзеса и Сен-Понса призывали города открывать ворота Месье и его армии. Людовику было просто необходимо лично выступить в поход, чтобы подавить бунт в зародыше. Снова собрав в Пикардии и Иль-де-Франс распущенные было по домам войска, он зарегистрировал в Парижском парламенте декларацию об оскорблении величия, распространявшуюся на всех, кто поддержит Гастона Орлеанского, и в середине августа, сопровождаемый всем двором, отправился навстречу брату. Впрочем, предварительно он предложил Месье забыть прошлое, вернуть ему все владения и доходы, если тот распустит войска и исполнит долг верноподданного в течение шести недель.
От Парижа до Лиона примерно 465 километров, оттуда до Тулузы через Монпелье еще 537. Армия продвигалась медленно, а события развивались гораздо быстрее. Маршал Шомберг существенно сэкономил время своему монарху: Людовик еще не добрался до Лиона, когда получил известие, что войска Месье и герцога де Монморанси разбиты 1 сентября под Кастельнодари. Это было даже не сражение, а стычка, напоминавшая рыцарский турнир. У мятежников было три тысячи конников и две тысячи пехоты, по большей части чужеземные наемники, у Шомберга — только 1200 всадников и тысяча пехотинцев, но это была слаженная и дисциплинированная армия. Герцог де Монморанси сражался в первых рядах как настоящий рыцарь, глубоко врезаясь в ряды неприятеля. Он получил более десятка ран, в том числе в лицо, его конь рухнул на землю и придавил собой седока. Королевские офицеры дали ему последний шанс бежать с поля боя: они надеялись, что герцога подберут его солдаты; однако этого не произошло, и пришлось взять герцога в плен. Судьба была несправедлива к Монморанси — он не скончался от ран, что было бы почетной смертью. А вот граф де Море был убит.
На следующий день войскам Шомберга, занявшим Кастельнодари, пришлось снова сразиться с солдатами Гастона, но исход боя был предрешен. Месье отступил в Безье и отправил к брату парламентера, прося помиловать Монморанси.
Пока Людовик XIII проводил в Лангедоке административные преобразования (отменил 29 финансово-податных округов, из-за которых, собственно, и загорелся сыр-бор, и подтвердил привилегии провинциальных Штатов), Монморанси перевезли в Тулузу, где он должен был предстать перед судом парламента. Следственную комиссию вновь возглавил Шатонёф, когда-то верой и правдой служивший отцу обвиняемого… На сей раз смертного приговора было не избежать: в отличие от Марильяка Монморанси выступил против короля с оружием в руках; но он пользовался такой любовью и уважением, что для магистратов исполнение своего долга стало пыткой. Судьи должны были по очереди высказать свое решение вслух, но это оказалось не по силам старейшине парламента — он прислал запечатанное письмо, в котором написал: «Ж. Т., крестник коннетабля де Монморанси, считаю, что герцог Анри де Монморанси должен быть обезглавлен».
Сестра осужденного принцесса де Конде, герцог Ангулемский, Анна Австрийская, герцог Савойский, папа Урбан VIII умоляли Людовика XIII о пощаде, но тот был непреклонен. Переговоры с Гастоном, который хотел было выставить помилование Монморанси главным условием своей лояльности, завершились 29 сентября: Людовик соглашался простить лишь тех сподвижников Месье, которые находились теперь рядом с ним. Таким образом, амнистия не распространялась на Монморанси, а также ле Куанё, Монсиго и Вьевиля, пребывавших в Брюсселе.
В момент этих переговоров Людовик находился в Монпелье, а Гастон — в Безье; расстояние между этими городами не превышает 78 километров, но братья, с легкостью преодолевавшие гораздо большие дистанции, не пожелали провести один день в седле, чтобы увидеться. Переговоры с принцем вел сюринтендант финансов де Бюльон. «Опыт научил меня, что никогда нельзя выступать против короля», — сообщил ему 24-летний Гастон. Он всегда легко бросался словами, вот и сейчас заявил, что вельмож «нужно уничтожить сообща, грош им цена», а главная виновница всему — королева-мать, втянувшая его в эту ссору: «Ее упрямство наделало бед, а она теперь развлекается богомольем». Приняв и подписав доставленный ему договор (то есть практически смирившись с гибелью Монморанси, которого он же и подставил), Гастон решил отправиться в свои орлеанские владения. В Дижоне 23 октября он узнал о начале суда над губернатором Лангедока — и тут же послал к брату гонца, умоляя о пощаде для герцога.
В это время сам Монморанси через капитана гвардейцев Шарлю, эскортировавшего его в парламент, попросил кардинала заступиться за него перед королем, обещая служить ему честью до самой смерти. Рассказывают, что разговор с капитаном растрогал Ришельё до слез, однако результатов не дал. Еще бы: после пленения герцога кардинал лично написал длинную записку королю, призывая его оставаться неумолимым.
Под стенами дворца архиепископа Тулузского, где остановился Людовик, день-деньской толпился народ. Когда король проезжал во дворец, толпа опускалась на колени, крича: «Пощады! Пощады!» Эти крики были слышны целый день. Но всем заступникам Людовик отвечал одно: «Пощады не будет, пусть умрет. Нет греха в том, чтобы предать смерти человека, который это заслужил. Я могу лишь пожалеть о нем, раз он по своей вине попал в беду». В некоторых мемуарах содержится упоминание о том, что в момент пленения на руке герцога был браслет с осыпанным бриллиантами портретом Анны Австрийской. Несомненно, Людовику об этом донесли. И хотя он заявил, что «не был бы королем, если бы позволил себе иметь личные чувства», всё-таки кое-какие личные чувства, видимо, примешивались к его решению…