выми, и пообещал скоро вернуться. Дю Фаржи он взял с собой в карету. После отъезда его высокопреосвященства канцлер усадил финансистов и дю Кудре-Монпансье в другую карету, где те обсудили все денежные дела, предоставив фавориту принца крупную сумму.
Тем временем привратник запер ворота на двойной замок, но гости, поглощенные возобновившейся игрой, этого не заметили. В скором времени прибыл гонец от кардинала, чтобы объявить канцлеру о его возвращении и просить сделать необходимые приготовления, поскольку его высокопреосвященство желает смотреть комедию. Сегье удивился: где он найдет комедиантов в такой час? Да и сцены в его доме нет… Однако приказ кардинала не обсуждается. Тут явился второй посланный — сказать, что для комедии подойдет комната с двумя-тремя декорациями. Канцлер всё понял и собрал своих людей, чтобы устроить «комедию». В тот момент, когда принц Конце с полусотней солдат занял двор особняка, Сегье вошел в гостиную с командиром своей стражи и объявил дю Кудре-Монпансье, что он арестован по приказу его величества.
Кардинал же, прибыв в Лувр, услал дю Фаржи с каким-то поручением; за ним следом пошел капитан королевских гвардейцев и арестовал его. Король находился в обществе Гастона и Пюилорана. «А вот и господин кардинал, — обрадовался Людовик, — можно начинать танцы». Поскольку в этот момент они проходили мимо апартаментов королевы, он предложил брату зайти поздороваться с ней, велев при этом страже никого не впускать. Его высокопреосвященство, оставшийся наедине с Пюилораном, сказал, что ему надо кое-кого повидать, и ушел. К Пюилорану тотчас подошел капитан гвардейцев де Горд и объявил, что он арестован по приказу короля. Пюилорана отвели в комнату, некогда принадлежавшую Люиню, отобрали шпагу и обыскали, найдя у него несколько писем. Пюилоран спросил, арестован ли Месье, и, получив отрицательный ответ, облегченно вздохнул, однако при этом добавил: «Вот уж королева-мать порадуется!» Его родственник де Шарнизе тоже был арестован, но уже без всяких театральных эффектов.
Разумеется, все эти аресты стали полнейшей неожиданностью для Месье. Людовик лично объявил о них брату, предварительно заверив, что любит его, как сына. Гастон сначала подумал, что это наказание за прошлые прегрешения. А как же слово короля? Но Людовик возразил, что слово свое держит, а фавориты принца повинны в новых преступлениях. На это Гастон ответил уверением, что если обвинения в адрес Пюилорана подтвердятся, он покарает его своей рукой. Братья обнялись и расстались. Месье отправился к герцогу де Гизу ужинать с кардиналом Лавалеттом и господином де Бутилье, а после ужина вернулся в Лувр, где всё еще продолжалась репетиция, и танцевал до трех ночи. А Пюилорана отвезли в Венсенский замок…
Собственно говоря, вина на нем была одна: он не сдержал данного Ришельё обещания «разженить» принца. Все как-то забыли о том, что у Гастона есть совесть. Он поклялся перед алтарем Маргарите Лотарингской быть ее защитой и опорой в печали и радости, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит их, и не собирался нарушать клятву ради благополучия своего фаворита. Но шел уже 1635 год, а не 1630-й, позиции Ришельё были довольно прочны, и обмануть его ожидания значило подписать себе смертный приговор. Разумеется, требовалось соблюсти приличия, то есть выдумать некую «законную» причину для ареста. Идеальным решением было бы уличить Пюилорана в заговоре против короля. В Брюсселе остался некий господин де Вьёпон, не последовавший за Гастоном во Францию; амнистия на него не распространялась. Он якобы умышлял что-то против Людовика XIII, а Пюилоран вошел с ним в сговор, и если бы не бдительность Ришельё, король не прожил бы и пяти дней. В доме злоумышленника устроили обыск, ничего не нашли, но его это не спасло…
Верил ли Людовик в эти заговоры? Скорее всего да: были прецеденты. Впрочем, в мемуарах маркиза де Монгла (распорядителя королевского гардероба) есть фраза, что мнительные король и кардинал пугали друг друга воображаемыми планами покушения и тем самым свели в могилу один другого…
А «Балет торжеств», в котором танцевал сам король, был исполнен дважды, 18 и 20 февраля 1635 года, в бальной зале Лувра, освещенной восемью сотнями факелов из белого воска и таким же количеством серебряных канделябров с хрустальными подвесками. Музыку для балета написал Антуан Боэссе. В первой картине представали Пьер Ронсар (маркиз Габриэль де Мортемар, обер-камергер) и еще два поэта его эпохи — Этьен Жодель и Реми Белло, роли которых исполняли Пьер де Ниер[45] и Антуан Мулинье, два самых знаменитых певца того времени. Во второй картине Людовика прославляла богиня Сены. В третьей его царствованием восхищались музыканты Античности, прославляя добродетели самого справедливого монарха на земле. Впрочем, они исполняли гротескную музыку; вероятно, это был намек на превосходство современных музыкантов над древними. Далее появлялись Тени умерших придворных в шитых серебром костюмах с павлиньими перьями, рыцари, карлики и кокетки, пастухи, посланники, швейцарцы обоего пола, принцессы и фрейлины, шуты и шутихи. Группа лютнистов изображала небесных музыкантов.
В балете участвовал весь цвет французской аристократии, включая королевскую семью: сам Людовик изображал капитана швейцарцев, а потом придворную даму (ему было не впервой переодеваться в женское платье — он уже исполнял такую роль в балете 1627 года «Серьезность и гротеск»), Гастон — придворного; Анна Австрийская вместе с Мари де Отфор, госпожой де Лонгвиль (сестрой графа де Суассона) и еще одной своей фрейлиной, мадемуазель де Лафайет, выходила в большом балете небесных музыкантов. Даже престарелый (ему было 62 года) герцог Ангулемский Карл де Валуа исполнил несколько па. Отчет о балете появился в «Газете» Ренодо 21 февраля 1635 года: трудно определить, чему больше восхищаться — представшим там красавицам, их ослепительным украшениям или фигурам божеств, которых изображали королева, мадемуазель де Бурбон, госпожи де Лонгвиль, де Монбазон, де Шон, де Лавалетт, де Рец, мадемуазель де Роган, де Сенесей, де Отфор, де Лафайет. Покидая Лувр по окончании представления в три часа утра, «каждый уносил из этого места, полного чудес, ту же мысль, что Иаков, который всю ночь видел ангелов и решил, что именно здесь небо сходится с землей».
Впрочем, Людовик определился с выбором предмета восхищения очень быстро: устремленные на него темные, влажные глаза семнадцатилетней Луизы Анжелики Мотье де Лафайет проникли в самую глубину его души. У новой фрейлины королевы к тому же оказался чудный голос — она пела, словно птичка; король быстро нашел ей роль в «Мерлезонском балете», над которым теперь работал и для которого писал музыку.
Балет, состоявший из шестнадцати актов, был создан королем от начала до конца: Людовик придумал его сюжет и название (слова «merlaison» во французском языке не существует, но, по замыслу автора, так должна называться охота на дрозда — «merle»), поставил танцы, сделал эскизы костюмов и декораций. Кроме того, он сам исполнял несколько небольших ролей: жены торговца силками, крестьянина-сборщика налогов, а также самого дрозда, ловко обходящего все ловушки (примечательно, что роль «короля» из 13-го акта была отдана другому исполнителю). Первый раз спектакль сыграли 15 марта в замке Шантильи, после казни Монморанси перешедшем во владение французской короны, а через день — в аббатстве Руайомон. То было время карнавала, и красочный, полный фантазии балет вполне соответствовал духу праздника. Если о его хореографии теперь уже нельзя получить представления, то музыка, к счастью, сохранилась в «Манускрипте Филидора»[46]. Не будучи гениальным композитором-новатором, Людовик XIII проявил себя довольно даровитым музыкантом, усвоившим каноны барокко. Придуманные им мелодии в основном минорные, нежные и протяжные, голос скрипки поддерживался струнными переборами лютни и теорбы. Большая роль была отведена духовым, в особенности волынке и флейте; кроме того, свистульки подражали голосам птиц. Наконец, ударные задавали энергичный ритм «Большому балету», завершающему действо.
Неизвестно, какую роль исполняла в нем прекрасная брюнетка, но в жизни короля она мгновенно вышла на первый план. На самом деле их встреча стала результатом хорошо спланированной интриги камер-фрау Анны Австрийской госпожи де Сенесей, Клода де Рувруа, с января 1635 года носившего титул герцога де Сен-Симона (король сделал его герцогом и пэром, а также кавалером Ордена Святого Духа), дворецкого Сангена и трех фрейлин королевы: мадемуазель де Вьёпон, д’Эш и де Полиньяк, которые, вероятно, преследовали какие-то свои цели или просто хотели досадить Мари де Отфор.
У Людовика никогда не складывались отношения с фаворитами. Понятно, что король не может иметь друзей, однако, как любой человек, он испытывал желание видеть рядом кого-то, кто его любит. Но искренность вообще довольно редкое явление, а при дворе она встречается скорее лишь в виде исключения. «Любить» короля значило стараться ему услужить. Конечно, это было нелегко — Людовик обладал довольно тяжелым характером; однако, видя, с каким терпением несет свой крест очередной избранник, король был готов поверить в его сердечность и немедленно принимался его благодарить — поистине по-королевски: щедрой рукой раздавая должности, титулы, награды… Возвысившись, временщик — будь то Люинь, Баррада или Сен-Симон — воображал, что ему теперь всё позволено, король полностью в его власти и не сможет без него обойтись, и из услужливого и подобострастного становился грубым и дерзким. Затем наступало отрезвление. Если бы Люинь не умер, его, скорее всего, ждала бы опала, как и Баррада. Но для Людовика каждое новое разочарование становилось большой душевной драмой, ведь он по-своему любил человека, которого приближал к себе, и доверял ему. Разрыв давался ему нелегко и наступал только тогда, когда чаша терпения в самом деле была переполнена. Возможно, видя это, новый фаворит полагал, что уж он-то удержится на вожделенном месте, — и совершал все ошибки предшественника.