Тогда Мазарини вновь навязывает свою волю, и регентша соглашается скрепя сердце пойти на уступки по истечении двух месяцев (ожидая, когда успехи во внешней политике помогут королеве и ее министру восстановить их пошатнувшийся авторитет). Палата Людовика Святого, заседавшая с 30 июня по 9 июля, выработала что-то вроде хартии, состоящей из 27 параграфов. Здесь есть все: защита подданных от произвола и тирании, допускаемых людьми финансового ведомства, защита суверенных судов от авторитарности совета и от все возрастающей власти комиссаров. Наши судейские требуют аннулирования должностей интендантов, откупщиков налогов, установления чего-то вроде английского «Habeas Corpus Act»[20] (в Англии за этот закон проголосуют лишь в 1679 году, а применен он будет в 1689-м), запрещения создавать новые должности. Судейские чиновники хотят судебную палату, которая оградила бы их от зарвавшихся финансистов, провозглашения свободы торговли, уменьшения на 25% тальи. Этот последний пункт — демагогическое любезничанье, которое им ничего не стоит, — специально рассчитан на то, чтобы понравиться народу. Но господа не забыли о своих интересах, содержащихся в кратком изложении в третьем параграфе, таком же взрывоопасном, как минное поле. Парламент и другие высшие суды добились бы тем самым права наблюдать за применением налоговых указов и стали бы сразу главной силой власти. Если бы парламент завтра завоевал «право разрешать взимать налог», он превратился бы, как по мановению волшебной палочки, в палату общин. Доказательство такого волеизъявления заключается в «свободе голосования», которая сразу отвергает законность традиционного церемониала королевского кресла на заседании парламента.
Девятого июля Мазарини приносит в жертву суперинтенданта Партичелли д'Эмери. 18 июля эдикт, вырванный в результате этих обстоятельств, утверждает многие требования палаты Людовика Святого: упразднение должностей интендантов и уменьшение тальи. Но парламент вместо того, чтобы успокоиться, еще больше взбудоражился, подстрекаемый, в частности, Брусселем и Бланменилем. Королева и ее министр делают вид, что уступают. Декларация 31 июля, продиктованная в парламенте в присутствии короля, придает силу закона почти всем параграфам палаты Людовика Святого{233}.
Не надо никогда делать уступки, находясь в слабом положении. Бруссель это понимает и удваивает свои дерзкие требования. Анна Австрийская ждет реванша. Этот реванш дорого ей обойдется.
Основа конфликтов: старая Фронда
Даже не вдаваясь в подробности о Фронде, невозможно рассказать, насколько глубоко логика ее сокрыта за разрозненными событиями, интригами, заговорами, разрывами альянсов и неожиданными развязками. Ее историю еще надлежит написать, и нет уверенности, что будут поняты причины ее возникновения после проведения тщательного анализа тысяч памфлетов, опубликованных против Мазарини. Юный король болезненно переживал события Фронды изо дня в день, будучи в том возрасте, когда читают сказку «Ослиная шкура», а не «Государь» Макиавелли или «Анналы» Тацита.
Первые «волнения», называемые «старой Фрондой», — уже чистейшее безумие: ни победа при Лансе (20 августа 1648 года), ни славный договор в Мюнстере (24 октября) не помешают оппозиции — скорее наоборот, они подтолкнут магистратуру верховных судов, знать двора и де Гонди, коадъютора Парижа, восстать против королевы под предлогом защиты интересов короля и королевства от Мазарини. Парламент, ревностный хранитель основных законов, сам же их нарушает. Ибо верховная власть во Франции более неделима, и королева Анна Австрийская ее осуществляет от имени своего несовершеннолетнего сына. Нападать на власть регентши означало посягнуть на права короля.
Этот ребенок — король Франции — хочет быть монархом с абсолютной властью. Он знает, что Вестфальский мир, который унижает императора и ограничивает в правах Священную Римскую империю, — большое достижение. Он понимает и то, что бунт его народа, если иметь в виду выдвинутый предлог, — всего лишь ребячество. Название «Фронда» очень удачное, оно пародирует детскую игру. У Людовика XIV нет никаких оснований дистанцироваться от своей матери или своего крестного отца (даже если его каждодневная жизнь неспокойна, даже если он меняет все время место своего пребывания, даже если он спит на грязных и дырявых простынях). Фрондеры это чувствуют и злятся из-за этого, их политика направлена на то, чтобы представить в ином свете свой мятеж, убедить всех в том, что они хотят якобы вырвать короля из его окружения, считающегося вредным. Если бы юный король не был верен королеве-матери, все бы рухнуло: и этот мятеж, который так и не смог разрастись до революции, предстал бы как невероятное зрелище антикоролевского восстания, поддержанного самим королем.
Не надо упускать из виду эти факты, эти парадоксы, принципы бывшего общественного права, чтобы прочувствовать, как и Людовик XIV, хаотические события, вызванные опасными и абсурдными внутренними войнами. По правде говоря, мы их наблюдаем со стороны, а не из окруженного королевского дворца Пале-Рояль. Мы на них смотрим с расстояния в триста лет, а не во время мятежа кричащих и озлобленных людей. Мы на эти войны смотрим как зрители, а не как действующие лица или жертвы.
Двадцать шестого августа 1648 года, когда коадъютор служит молебен в Нотр-Дам в честь победы при Лансе, королева-мать приказывает арестовать президента Потье де Бланмениля и советника Брусселя, самых упорных противников в парламенте. После этого в Париже появилось 1260 баррикад. В ночь с 26 на 27 августа Гонди и герцог де Лонгвиль разработали план заговора против Мазарини. Когда Бруссель был освобожден, баррикады исчезли. Двор же покинул столицу 13 сентября якобы для того, чтобы не подвергать опасности здоровье короля. Анна Австрийская здесь почти ничего не выигрывает, Мазарини — еще меньше, 22 октября регентша, позволившая Гастону Орлеанскому и Конде вступить в дискуссию с представителями парламента, подписывает — против своей воли, но подписывает — декларацию в СенЖермене: приняты все требования парламента, прежние требования палаты Людовика Святого и новые, поскольку королева обязуется отменить практику указов о заточении без суда и следствия. По странному совпадению парламент подтверждает эту капитуляцию двора в день заключения Вестфальского мира. Понятны мысли Мазарини, оброненные 30-го: «Признайтесь, что надо иметь большую любовь и необычайное рвение, чтобы с удвоенным вниманием, как это делаю я, заботиться об обществе, которое так плохо ко мне относится, да еще в тот момент, когда, мне кажется, можно без тщеславия сказать, что оно пожинает некоторые плоды моих трудов»{70}.
После декларации 22 октября двор возвращается в Париж. Королева хочет взять реванш над парламентом и коадъютором, но должна уберечь Месье (брата покойного короля) и Конде. Воспользовавшись праздником Богоявления, она увозит своего сына в ночь с 5 на 6 января 1649 года. Мазарини, который был автором этой неожиданной развязки, напишет: «Мы должны возносить хвалу Господу за решение, которое Его Величество принял: покинуть Париж, так как последующие события ясно показали, что нас вскоре окружили бы и что заговор был направлен на то, чтобы захватить короля, после этого нечего было и надеяться, что в течение всего периода несовершеннолетия короля можно будет оспаривать авторитет парламента или делать что-либо вопреки его желаниям».
Через три дня парламент в постановлении безо всякого стеснения объявляет кардинала «возмутителем общественного спокойствия», в то время как главари Фронды — герцог д'Эльбеф, герцог де Буйон, коадъютор, герцог де Бофор, принц де Конти и другие — торжественно дают клятву поддерживать парламент до окончательного изгнания за пределы Франции ненавистного министра. Фронда — это Конти (самый важный вельможа), Бофор (самый популярный на центральном рынке Парижа), Буйон (самый большой интриган) и коадъютор (с которым никто не может сравниться в ловкости и натиске).
Мазарини создал юмористический антипортрет Гонди: «Он набожный, признательный, умеренных взглядов, добрый, скромный, правдивый, любящий спокойствие государства, которого он добьется с легкостью и выгодой, знающий, как надо вести переговоры с испанцами, враг интриг и много усердствующий для возвеличения государства и восстановления королевской власти»{70}. Гонди (в ожидании назначения архиепископом Парижа: его дядя еще не умер) имеет почетный титул архиепископа Коринфского. Пребывая в ожидании официальной светской власти, которая присовокупится к его духовной власти, этот одержимый экипировал на свои деньги полк легкой кавалерии, Коринфский полк, первую войсковую часть, созданную Фрондой, помимо отрядов городской милиции. И хотя войска коадъютора были переданы под командование герцога де Бофора, они не смогли продвинуться дальше Жювизи (28 января). «Это Первое Послание к Коринфянам», — говорил, смеясь, Конде. Та же неудача в начале февраля в Бур-ля-Рен: второе послание к Коринфянам — подсчитывает Конде.
В самом деле, если король, королева-мать и кардинал тогда смогли овладеть ситуацией, они этим обязаны победителю при Рокруа и Лансе. Париж его ненавидит, но опасается; двор не выносит его непомерную гордость, но принц в настоящее время незаменим. 8 февраля он берет Шарантон. С 12-го по 28-е войска сдавливают кольцом Париж.
В Париже бушуют страсти. Доктор Ги Патен, будущий декан факультета, пишет б марта: «Все время продолжается печатание новых пасквилей на Мазарини и на всех, кто примыкает к его несчастной партии, и в стихах, и в прозе на французском языке и на латинском, хороших и плохих по качеству, едких и сатирических; все бегут за публикациями как на пожар, и никогда ничего так не нравилось, как то, что говорится и делается против этого несчастного тирана, мошенника, старьевщика, комедианта, фигляра, итальянского разбойника, которого все сообща проклинают». Проклятия все громче, цены растут каждый день. В июле пресса выпускает печальный памфлет «Полог ложа королевы», написанный александрийским стихом в грубых выражениях, автор в нем развивает прежнюю клевету (ее первое появление датировано 1643 годом), в которой Мазарини выступает в роли любовника Анны Австрийской: «Народы, не с