{291}.
Министрам приходится приспосабливаться к обстановке этой комнаты и к молчаливо присутствующей маркизе. Многие авторы уверяют, что маркиз де Торси, в ведении которого был сложный департамент иностранных дел, отказывался работать в комнате тайной супруги. Источники говорят об обратном: итак, 8 октября 1708 года в Фонтенбло, а не в Версале, Сурш это уточняет: Торси «находился в течение 45 минут с королем в комнате маркизы де Ментенон» и ему «показывал письма из Вены»{97}. Каждый министр здесь взвешивает свои слова, отдавая себе отчет в том, что ниша не пуста. Так как маркиза занята здесь вышиванием, ей достаточно отвлечься на мгновение, чтобы потерять нить разговора, и тогда какая-нибудь фраза, вырванная из контекста, может быть использована, чтобы подорвать авторитет того или иного министра, который ее произнес. Эта маркиза («которая никому не наносит никаких визитов»{96}) переписывается с Римской курией и получает от Папы презенты этой маркизе, Его Святейшество Александр VIII посылает свои бреве («Нашей дочери во Христе, благородной даме де Ментенон, 18 февраля 1690 года»), поручая ей оказывать покровительство нунцию при дворе. Эта маркиза (которая «приобрела при дворе благодаря своим достоинствам по справедливости ту милость, которая признана всеми»{97}), кажется, обладает всеми правами. В 1694 году по воле Шартрского епископа она является высшей духовной наставницей Сен-Сирского дома Святого Людовика; по папскому бреве ей «предоставляется доступ во все монастыри Франции», а по разрешению Его Преосвященства де Арле — во все монастыри Парижской епархии{66}. По воле короля она в курсе всего. Она не вхожа только в совет министров. А ведь маркиза «не рождена для дел»:{20} ее племянница Кейлюс пытается нас убедить в этом. И поэтому Мадам Елизавета-Шарлотта права, когда возмущается тем, что ей дана так неосторожно «такая страшная власть»{87}.
Вот о чем думал маркиз де Сурш в 1686 году, три года спустя после второго брака Людовика XIV: «Можно было не сомневаться, что мадам де Ментенон занимается политикой, ибо она оказывала поочередно свое покровительство каждому министру, чтобы их включить в сферу своих интересов, и старалась уравнять их в их влиянии, не допуская, чтобы кто-либо из них слишком возвысился над всеми остальными»{97}. Что бы он написал по этому поводу в начале 1715 года? А тем не менее та, которая пользуется таким количеством привилегий, жалуется на обязанности, которые на нее накладывает придворная жизнь, «ибо обязанности перед Господом, королем, Сен-Сиром и двором, вопреки моим желаниям, не оставляют мне времени»{66}. Ежедневное посещение Сен-Сира доставляет ей большое удовольствие в ее версальской жизни, а в Фонтенбло ей очень нравится ездить по окрестностям и любоваться природой, которая ее приводит в молитвенное состояние.
Дом Святого Людовика в Сен-Сире является ее любимым детищем. Она там царствует даже больше, чем в Версале. Для этого дома, предназначенного для воспитания молодых благородных девиц, не имеющих состояния, она составила устав. Она следит за его соблюдением, приходит инспектировать во время уроков и перемен, присоединяется к молитвам своих подопечных, даже обедает в их «столовой, предпочитая эти обеды королевскому банкету»{66}. Она хочет воспитать настоящих дам, не жеманниц или ветрениц («Нелепая и нескромная манера таких девиц одеваться, употребление табака, вина, их чревоугодие, грубость и лень» — все это противоречит вкусу маркизы): «Я люблю женщин скромных, воздержанных, веселых, способных быть и серьезными, и любящими пошутить, вежливых и насмешливых, но чтобы в насмешке не было злобы, сердца которых были бы добры, а беседы отличались бы живостью, были бы достаточно простодушными, чтобы признаваться мне в том, что они себя узнают в этом портрете, который я нарисовала без особого замысла, но который я считаю очень верным»{66}.
В Сен-Сире, основанном в 1686 году, преобразованном в постоянно действующий монастырь ордена святого Августина в 1692 году (30 сентября), куда мадам де Ментенон удалится после смерти короля и умрет там в 1719 году, «тайная королева» находится на покое после стольких лет напряжения. Она рассказывает о своей жизни, эпизод за эпизодом, барышням и дамам этого края, выискивающим в ней библейские параллели. Здесь, в Сен-Сире, была сыграна по ее инициативе религиозная трагедия, заказанная Расину. «Эсфирь» была сыграна в дворянском доме 16 января 1689 года перед Людовиком XIV, который был этим спектаклем очарован, и несколькими привилегированными придворными, отобранными с большой тщательностью. «Как можно устоять перед такими дифирамбами! — восклицает мадам де Лафайетт. — Мадам де Ментенон польщена и сюжетом и исполнением. Комедия представляла своеобразное падение мадам де Монтеспан и восхождение звезды мадам де Ментенон: вся разница была лишь в том, что Эсфирь была немного моложе и не так манерно набожна»{49}.
Музей Лувра хранит ценные свидетельства манерной набожности новоявленной Эсфири. В то же самое время, когда новоявленный Артаксеркс заказывает Пьеру Миньяру, прозванному «Римлянином», десятый, последний, портрет себя самого, он заказывает своему высокочтимому художнику и портрет мадам де Ментенон. Франсуаза д'Обинье, рассказывает нам мадам де Севинье, «была одета как римская святая Франсуаза. Миньяр ее приукрасил, но без всякой пошлости: не румяня, не придавая особой белизны лицу, не делая его более молодым, и без всех этих ухищрений он изображает лицо с такими его яркими чертами, о которых можно сказать: одухотворенный взгляд и необыкновенная грация без всяких женских прикрас, до такой степени он талантливо написан, что с ним не может сравниться ни один портрет»{96}.
Там, где принцесса Пфальцская видела только злобу, лицемерие и упрямство, Миньяр, который написал столько портретов короля, умел читать в его взгляде и расшифровывать тайники его души и интеллекта, показал если не единственную и настоящую маркизу де Ментенон, то, по крайней мере, ту, на которую любил смотреть или которую представлял себе старый монарх, ее верный супруг.
Портрет-эссе
Этот король, столь долго царствовавший и который, казалось, был полностью открыт для людей, оставил мало сведений о себе. Триста лет спустя все еще идут дебаты о силе его интеллекта. По-разному толкуются все его черты. Дискредитирующая легенда внесла свою лепту в восприятие его образа: Фенелон, пастор Жюрье и герцог Сен-Симон продолжают, безусловно, оказывать влияние на суждения потомков о Людовике XIV вплоть до сегодняшнего дня. Но к этому еще прибавляется тот наш порок, который изобличил Мишель Деон: нам всегда трудно признать настоящее величие{29}.
Впрочем, в Людовике XIV уживаются два человека. Людовик как частное лицо всегда стремился развивать дружеские отношения: он хочет любить и чувствовать себя любимым. Он любит красивых женщин, красивые лица. Можно себе представить, какой контраст был между тем временем, когда у него были молоденькие любовницы, и временем появления мадам де Ментенон: все они красивые, веселые и умеют вести приятную беседу. И тут еще он хочет любить и быть любимым. Он желает также, чтобы избранницы его романов обладали умом. «Частная жизнь короля… — это sanctum sanctorum (святая святых), куда нет доступа простым смертным», как его доброй, но неповоротливого ума невестке, Мадам Елизавете-Шарлотте. Король стоит во главе «святая святых» с одной из тщательно отобранных дам: мадам де Монтеспан, второй мадемуазель де Блуа, герцогиней Бургундской или маркизой де Ментенон. Избегая версальских толп и даже редких поездок в Марли, монарх обеспечивает себе личную жизнь «добропорядочного человека» и любителя душевных бесед. «Должен признать, — заявляет он как-то, — что я люблю общество умных людей»{87}. Людовик XIV как частное лицо в дружеском кругу способен быть веселым, ироничным и остроумным.
Король также умеет слушать неотстраненно, внимая тому, что говорит собеседник. В 1677 году, узнав, что молоденькая Мария-Луиза Орлеанская (его племянница) почувствовала недомогание от лекарства, которое ей дали монашки, Людовик XIV, принимая серьезный вид, сказал Месье: «А, эти кармелитки! Я знал, что они мошенницы, интригантки, несносные, сплетницы, лекарки, но я не знал, что они еще и отравительницы»{96}. Однажды Мадам Елизавета-Шарлотта, супруга Месье, рассказывала Людовику XIV как швейцарец-гвардеец короля запретил ей ночью гулять в Версальском парке (после тридцати лет службы он ничего не знает, кроме инструкции: «Я никогда не спрашивал, есть ли у короля жена, дети или брат, это меня не касается»{87}). «Этот диалог, пересказанный мной, очень рассмешил короля»{87}.
Радости и печали короля тоже, конечно, составляют неотъемлемую часть его личной жизни; поэтому они неправильно были истолкованы с самого начала царствования Людовика XIV и потом, впоследствии. Если в 1666 году король бежит из Тюильри в Сен-Жермен, то он хочет убежать от преследующего его всюду призрака дорогой покойной матери. Он очень радуется каждому вновь родившемуся ребенку в своей семье, и душа его разрывается от горя при каждой утрате. И только соединенные воедино врожденная стыдливость и государственные соображения удерживают короля от внешнего проявления своих чувств. Сурш это очень хорошо подтверждает своим рассказом о рождении герцога Бургундского (1682): «Радость короля была огромной, но так как монарх был чрезвычайно сдержанным, он ее полностью не выказал».
О нем как об общественном лице складывается впечатление, что он сурово поступает по отношению к своей семье — к Конде, к Конти и к другим дальним кузенам, — а как частное лицо он всегда очень снисходителен к своим близким. Его всегда огорчали слабости его брата, Месье; но никогда Людовик XIV ему не выказал ни малейшего презрения, хотя в глубине души он его испытывал по отношению к этому итальянскому пороку. В начале 1701 года Мадам считает, что она теперь будет в вечной немилости у короля (секретный отдел, ведающий перлюстрацией, обнаружил и доложил королю, какими непристойными словами она выражается, давая характеристику мадам де Ментенон в своих письмах, адресованных в Германию); но проходят три месяца, умирает брат короля, Месье, и король ее прощает.