Это лето в Париже было сумасшедшим: 4 июля Конде окружил городскую Ратушу и пограбил квартал вокруг. А парламент, который с легкостью узурпировал законную власть, объявляет 20 июля по предложению Брусселя, Гастона Орлеанского генеральным наместником королевства, а приниа Конде — генералиссимусом. Но уже в августе конец натиску Фронды. Мазарини наносит решающий удар по мятежникам столицы. Затем повторяет удар. 7 августа в Понтуаз пребывает группа умеренных представителей магистратуры парламента во главе с Матье Моле и королевским прокурором Фуке. Они тотчас же признают королевскую декларацию от 31 июля, по которой верховный суд переводится из Парижа в Понтуаз. И теперь, если всякие Бруссели и неистовые советники будут голосовать за решения, декларации, постановления и другие тексты, они будут действовать совершенно незаконно. Напротив же, число членов суда, находящегося в Понтуазе, будет расти, притягивая к себе мирно настроенных судейских. А 18-го суду было объявлено, что Его Величество соглашается на добровольный уход кардинала Мазарини. Этот хитрый политик знает, что, удалившись на некоторое время, он обезоружит принцев и ожесточенных парламентариев и даже всех парижан, которые противятся воле короля только потому, что ему дает советы Мазарини. Кардинальская шапочка, своевременно возложенная Людовиком XIV (И сентября) на голову Гонди (а Папа назначил его кардиналом 19 февраля 1652 года. — Примеч. перев.) окончательно меняет настроение парижан.
Все отныне развивается очень стремительно. 21 октября король приказывает сослать герцога Орлеанского и въезжает в свою столицу с незабываемым блеском. «Почти все население Парижа пришло его встречать в Сен-Клу»{70}, — утверждает Мишель Летелье. 22-го парламент вновь в Париже. 25-го герцог Орлеанский подписывает документ о повиновении и признании своей вины. 26-го Людовик XIV пишет Мазарини: «Мой кузен, пора положить конец страданиям, которые вы добровольно претерпеваете из-за любви ко мне». 12 ноября монарх подписывает новую декларацию против последних мятежников (Конде, Конти, мадам де Лонгвиль, Ларошфуко, принца де Тальмона и др.). 19 декабря он призывает арестовать и заключить в тюрьму кардинала Реца — этого Гонди, от которого исходило все зло или, по крайней мере, большая часть. Наконец, 3 февраля, Мазарини использовавший последние часы изгнания, чтобы привести к повиновению королю форты Барруа, возвращается в Париж с триумфом.
В общем, ничего не оставалось после такой разрухи, как заново начинать строить.
Глава IV.УРОКИ ФРОНДЫ
Я считаю, что полезно было бы, чтобы развить у юных принцев чувства и умение рассуждать, приучать их с раннего возраста видеть вещи такими, каковыми они являются, видеть ясно и четко.
От девяти до четырнадцати лет, в возрасте, когда его сверстники — дворянские дети или дети буржуа — учили прекрасную латынь у иезуитов, король Франции наблюдал, как его народ раздирали чудовищные противоречия; он сам перенес множество нравственных страданий. Только такой утонченный человек смог многое простить, не таить в душе зла — многие авторы с этим согласны. Последствия гражданских войн слишком упрощаются. Остановимся на трех из них, которые отразились на психике короля: Людовик никогда не забудет, кто был фрондером (кардинал де Рец и судейские парламента, фигурирующие в самом начале списка); Людовик, наверное, после стал испытывать сильное и непоколебимое желание установить порядок, который помогал бы ему неустанно и последовательно проводить в жизнь необходимую социальную и культурную политику; король невзлюбил из-за Фронды свою столицу, и это предопределяло его решение построить Версаль и поселиться в нем.
Не все сказанное полностью соответствует истине, поэтому нельзя оставить без внимания другие, более важные факты. Так, Фронда не только потрясла душу короля, она сформировала его ум и выковала его характер. Мы знаем, что Мазарини был превосходным воспитателем. Он всегда отдавал предпочтение тому, чтобы его питомец приобщался в первую очередь к делам, а не отдавался бы полностью своему схоластическому образованию. Конечно, не кардинал спровоцировал гражданскую войну: игра могла стать смертельной для него самого и для Франции. Но позже, возвратившись из ссылки и вскоре достигнув вершины своего могущества, он понял, что время смуты лучше всякого другого опыта окончательно сформировало интеллект, здравомыслие, память и волю Людовика.
Эти суровые события, которые потрясали нацию с 1648 по 1653 год, превратили ребенка во взрослого, маленького короля — в Великого монарха; Францию, многоликую и воинственную, какой она досталась наследнику Людовика XIII, — в королевство современного типа и во многих отношениях образцовое. «Фронда, которая должна была погубить монархию, влила в нее новые силы[23].
Гербовник мятежников
Один из тех, кто определил моральный облик порядочного человека эпохи Людовика XIV, шевалье де Мере, очень удачно напишет: «Я считаю, что полезно было бы, чтобы развить у юных принцев чувства и умение рассуждать, приучать их с раннего возраста видеть вещи такими, каковыми они являются, видеть ясно и четко»{72}. Людовик XIV не мог не видеть, если только он не страдал чрезмерной близорукостью, «ясно и четко» роль, которую знать играла в мятеже, более явную и такую же опасную, как прежде, в худшие дни лиги.
Восстание привилегированных — это бунт избалованных взрослых людей. Те парламентарии, что будоражат Париж в 1648 году, — вовсе не жертвы кризиса. Если они становятся на сторону Пор-Рояля, то не оттого, что люди их положения морально доведены до безысходности. Они только что, в 1644 году, добились титула дворян первой степени (то есть начиная с первого поколения, если судья занимает свою должность в течение 20 лет или умирает на своем посту). Они слишком высоко вознеслись. Они теряют голову. На самом верху судейской и административной власти — читайте: в правительстве — сами министры не всегда хранят верность королю. Канцлер Сегье фрондирует. Мишель Летелье, государственный военный секретарь, часто готов поступать так же. И духовенство разделилось тоже. Гонди, коадъютор Парижа (мечтавший о кардинальской шляпе и получивший ее 19 февраля 1652 г.)[24], — не последний человек, из епископата. Впрочем, дом Гонди оказывает очень большое влияние и имеет таких сторонников, как святой Венсан де Поль, который полностью предан этому дому. Теперь у Фронды есть не только свой кардинал, но и свой святой.
Такие соображения могли привести юного короля к размышлению о неблагодарности людей, о невероятной неблагодарности знати. Ведь к Фронде в тот или иной момент переметнулись и некоторые герцоги и пэры. В гербовник Фронды были включены имена герцога де Ларошфуко (будущий автор «Максим» присоединяется к фрондерам в декабре 1650 года)[25], герцогов де Люина, де Бриссака, де Нуармутье и де Витри (они влились во Фронду еще в 1649 году). Если верить мадам де Немур, де Люина подтолкнуло к участию в этом движении янсенистское мировоззрение, в котором он не очень хорошо разобрался». Король отметил среди мятежников и Франсуа-Анри де Монморанси Бутвиля (1628–1695), родившегося после смерти своего осужденного и обезглавленного отца, дуэлянта и подстрекателя, фрондера до Фронды.
Помимо самых разных герцогов, в партии Фронды были также иностранные принцы: герцог де Буйон и его брат, маршал виконт де Тюренн. Последний вовремя сделал правильный выбор; а глава дома никак не мог принять окончательного решения. Создавалась видимость, что «де Буйон стал на сторону парламента (1649) потому, что двор не возместил ему убытки, понесенные — как он сам считал — из-за того, что покойный король отобрал у него Седан, а на самом деле — этой точки зрения придерживалась не только герцогиня де Немур — де Буйон примкнул к Парижу, уверенный, что там он будет играть главенствующую роль». Тюренн и Буйон же состояли в родстве с Французским домом, были дальними кузенами короля.
А если подняться на ступеньку выше, этот генеалогический революционный альманах включает уже узаконенных принцевбастардов. Герцог де Лонгвиль происхождение свое ведет, как и Людовик XIV, по отцовской линии от Карла V. Он был членом совета регентства, он — правитель Нормандии. Все его относят к рангу принцев не только по рождению, но и потому, что он женился на Анне-Женевьеве де Бурбон, сестре великого Конде. Герцога увлекла герцогиня. «Мадам де Лонгвиль очень плохо понимала, что такое политика»{80}, она инстинктивно фрондировала, как, впрочем, вся ее семья. Герцоги де Ванд омы поступали таким же образом. Все, однако, в королевстве знали, что «король центрального рынка Парижа», герцог де Бофор, из этого узаконенного рода де Ванд омов был двоюродным братом Его Величества.
Но самый большой парадокс заключался в том, что почти весь Французский королевский дом был вовлечен в движение, которое мы вынуждены расценивать вслед за Людовиком XIV как движение против Франции. Видную роль в нем играли принцы де Конде и де Конти — арестованные, затем освобожденные и примкнувшие к Фронде. Де Конде не только победитель в Рокруа, Фрейбурге, Нордлингене и Лансе, но он принц крови, как де Конти; и его европейская известность удачливого генерала подчеркивает лишний раз, насколько легкомысленно он вел себя как в делах политики, так и войны. Людовик XIV подписал, со знанием дела и совершенно трезво, декларацию от 12 ноября 1652 года, выносящую обвинение Конде, Конти, герцогине де Лонгвиль и другим вожакам мятежа{70} в преступлении — оскорблении Его Величества.
И, что еще хуже, во Фронде участвуют, кроме принцев крови, все вплоть до сыновей и внуков французских королей! Гастон, герцог Орлеанский, называемый Месье, брат Людовика XIII, дядя короля и его старшая дочь, Мадемуазель, прикрываясь ненавистью к Мазарини, открыто участвовали в мятеже. Мадемуазель, которая открыла Конде ворота Парижа и отдала приказ стрелять из пушки Бастилии по солдатам армии короля, завоевала этим у потомков образ рыцарственной жеманницы — что склонило историографов к снисходительному отношению к ней. Но юный король знал, что пушка и мушкеты убивают. Он знал также, что Мадемуазель была его двоюродной сестрой. Государстве