Король не щадит себя. Этот монарх, который производит впечатление человека, не любящего себя утруждать передвижениями, всегда готов к действию, как только речь идет о фортификациях. В мирное, как и в военное, время он осматривает, инспектирует, критикует или любуется ими. В 1662 году он оценивает Гравлин и Дюнкерк. В 1667 году инспектирует Бенш и Шарлеруа, а в 1670 году — Сен-Кантен, Ландреси, Ле-Кенуа, Аррас и Дуэ. Накануне войны с Голландией он отправляется во Фландрию с единственной целью: проверить прочность нашей передовой линии обороны. В мае 1671 года Людовик следит за работами, ведущимися в Дюнкерке, производит инспекцию в Берге и Ауденарде. Месяцем позже он посещает Турне, Ат, Шарлеруа и Филиппвиль. В июле он едет в Ле-Кенуа. Во время войны он находит время, чтобы осмотреть Филиппвиль, Аррас и Лилль (1673), Осонн (1674), Конде-на-Шельде (1675), Кале, Гравлин и еще раз Лилль (1677). 26 февраля 1678 года он дает распоряжение, чтобы усилили укрепление Вердена.
После Нимвегенского мира король совершает инспекционные поездки вдоль гигантской линии строительства «железного пояса»{141}. В течение одного только июля месяца 1680 года Людовик XIV посетил Булонь, Виссан, Кале, Эр, форт Святого Франциска, форт Людовика Святого, Гравлин и Дюнкерк, а в августе того же года — Менен, Конде, Валансьенн, Камбре, Ландреси, Авен, Мобеж, Филиппвиль, Шарлевиль, Мезьер, Седан, Стене, Монмеди. С 14 октября по 5 ноября 1681 года он осматривает укрепления Сент-Мари-о-Мин, Брейзаха, Страсбурга (цитадель и форты), Марсаля, Нанси, Лонгви{167}. Он стал не менее компетентен, за исключением математики, чем сам господин де Вобан. Как и он, король — архитектор: и тот и другой любят соединять красоту форм фортификационных сооружений с их эффективностью. И тот и другой стараются прикрыть страну, не портя, а порой и украшая даже пограничный ландшафт. Счастливое это было время, когда имелась возможность спроектировать и реализовать подобные гармоничные сочетания!
В то время существовала национальная гармония (явная или подспудная): согласие между королем и народом относительно необходимости установить надежные запоры на границах. Особенно заинтересованы в этом были его подданные покоренных провинций, но они осознали это по-настоящему лишь через десять или двадцать лет. Все королевство выиграло от этого, в особенности жители открытого города Парижа. И культурная часть нации с интересом, а то и со страстным увлечением следила за ходом строительства укреплений на границах. Кстати, в 80-е годы XVII века все внимание было обращено на искусство осады городов и лагерного расположения войск. Учатся искусству строительства фортификаций у иезуитов, обосновавшихся на улице Сен-Жак, а также в разных коллежах ораторианцев. «Всеобщий словарь» Фюретьера нашпигован словами и выражениями, имеющими отношение к этой дисциплине. Высказывания, касающиеся недавних осад и взятий крепостей, вошли в поговорки: «Трудно покорить Фландрию, потому что в ней крепости на каждом шагу»{42}.
Тот же Фюретьер подчеркивает, что политика построения фортов — вещь весьма деликатная. «Образно говорят, что форт на границе вызывает ревность у соседних государств и королей не только тем, что у них появляется желание им овладеть, но еще и потому, что они опасаются, как бы такие укрепления не послужили плацдармом для агрессии против них»{42}. В таких случаях всегда возникает двусмысленность. Но французская историография вовсе не обязана приспосабливаться к интерпретациям недругов, которые видели агрессию и провокацию там, где Людовик XIV и Вобан планировали всего лишь улучшить защиту королевства.
То, что верно в отношении новых укреплений, также верно в отношении присоединений к Короне. Если тогда и были укрепления без присоединений, то не было присоединений без укреплений. Кстати, как форт, присоединенная Людовиком XIV к Франции территория вызывает ревность у соседних государств и королей. Inde irae («Отсюда гнев»).
Эпидемия присоединений
Будь у Испании ясный и четкий закон о престолонаследии, не было бы войны за испанское наследство. Если бы в имперских пограничных провинциях не господствовало путаное феодальное право, которое отразилось в статьях Вестфальского мира, как отражаются черты красавицы в ее зеркальце, король никогда не начал бы своих присоединений. Но Мюнстерский договор был исключительно двусмысленным и туманным. У Людовика были отличные юристы. Можно было вполне законно ими воспользоваться (так как мир способствовал этому), чтобы улучшить и укрепить границы, делая их более естественными и менее доступными. Маркиз де Лувуа готов был приступить к выполнению этой задачи. Но для того, чтобы оправдать наши претензии, нужен был компетентный, упорный и в некоторой степени циничный юрист. Маркиз де Помпонн не подходил для этого, здесь скорее нужен был такой человек, как Кольбер де Круасси, брат генерального контролера, который уже был приобщен к новому политическому стилю. Поэтому Людовик XIV поблагодарил за услуги Помпонна (18 ноября 1679 года) и назначил на его место Круасси.
Новый министр иностранных дел — ему было за пятьдесят — считался хорошим юристом. Он до этого был президентом высшего совета Эльзаса в Энзисгейме (1657), президентом в парламенте Меца (1662). Он обладал большим опытом дипломатической работы: король уже раньше назначал его своим уполномоченным в Ахене (1668), послом в Лондоне (1670–1674), чрезвычайным послом при конгрессе в Нимвегене (1678). Де Круасси был хорошо знаком с нашими восточными марками (пограничными областями): он одно время был интендантом Эльзаса (1656), а его парламентская служба связывала его с епископатами Лотарингии. Он досконально знал все статьи Вестфальского договора и ничего не предпринял в Нимвегене, чтобы сделать их более понятными. И теперь оставалось лишь применять это искусство на практике.
Помпонн подготовил почву в 1679 году. Франция продолжала обхаживать Карла II Английского. Она подписала договор о дружбе (дружба оказалась очень дорогой: нам пришлось платить по сто тысяч фунтов в год в течение десяти лет) с Великим курфюрстом Фридрихом-Вильгельмом (25 октября) и такой же договор с Саксонским курфюрстом (в ноябре), а предполагаемый брак Монсеньора с Марией-Анной-Кристиной-Викторией Виттельсбахской должен был, казалось, обеспечить союз с Баварией.
Искусство присоединений заключалось в том, чтобы, опираясь на право, добиться, как бы невзначай, подписаний высочайших указов о присоединении к королевству территорий, которые феодальное право и договоры, возможно, тоже присоединили бы. В сентябре 1679 года и в августе 1680 года парламент Безансона присоединил таким образом графство Монбельяр, невзирая на жалобы герцога Вюртембергского. В Эльзасе, провинции, где герцог Мазарини допустил — до своей опалы (1673 г.) — ослабление французского влияния, прибегли к военному давлению (оказанному на Десять городов бароном де Монкларом, новым губернатором) и подкрепили его указами Брейзахского совета. Имперские города, даже недоверчивый Кольмар, вынуждены были дать твердую клятву. А затем «в январе 1680 года сеньоры и города, владеющие ленами, находящимися в подчинении префектуры Десяти городов и резиденции прево Виссембурга, были принуждены принести клятву верности королю. Среди них был маркграф Баденский и герцог Цвейбрюккенский. Совет указом от 22 марта объявил постоянным суверенитет короля над этими ленами и приказал жителям этих местностей дать присягу верности королю, их единственному государю, и прикрепить королевские гербы на двери городов и общественных зданий. Затем были перечислены другие города, среди которых Страсбург, а также другие сеньоры и все имперское дворянство Нижнего Эльзаса. После указа, провозглашенного в августе 1680 года, один лишь Страсбург оставался независимым в Эльзасе»{216}. Таково было мнение Людовика XIV, де Круасси и Лувуа. Император же и принцы Империи далеко не разделяли это мнение.
В Лотарингии политика Франции была не менее действенная, но гораздо более изощренная. Прелаты из Трех Епископств были конфиденциально приглашены дать клятвенное обещание верности и предоставить полную опись их ленных владений. Епископы согласились с первым пунктом, но отказались выполнить второй: «В течение последнего века, — ответили они, — их предшественники так плохо охраняли права епископств, что вассалы их юрисдикций позабыли о своих обязанностях. Епископы попросили в связи с этим Его Величество — не желая быть одновременно судьями и сторонами в своем собственном деле, — чтобы он поручил суду определить полный объем их прав»{216}. Его Величество король, который только этого и ждал, учредил (в сентябре 1679 года) при парламенте города Меца палату, в компетенцию которой входило решение вопросов, связанных с «правами, землями и владениями сеньоров, составляющих часть светского достояния… епископств и духовенства Меца, Туля и Вердена, которые были заложены или захвачены, и подсобными помещениями и угодьями… по договорам, подписанным в Мюнстере и в Нимвегене»{216}. Советники этой палаты с таким усердием и торопливостью принялись за дело, что иногда дважды объявляли присоединенными одно и то же ленное владение. Министру Лувуа пришлось несколько умерить их пыл. В конечном счете советники Меца добились больших результатов, чем стотысячная армия. Они присоединили почти весь судебный округ Понт-а-Муссон, Саарские графства и города, в том числе крохотную провинцию Форбах. Тогда же, когда герцог Вюртембергский протестовал против конфискации Монбельяра, здесь выступил курфюрст города Трира, сеньор Саарбрюккена, и пожаловался Императору. В ответ на протесты сейма (июль 1680 года) наш посол ответил, что наихристианнейший король осуществляет всего лишь права, которые ему предоставили соглашения, подписанные в Мюнстере и в Нимвегене.
Поскольку сейм продолжал жаловаться, три курфюршества — Пфальцское, Баварское и Саксонское — начинали проявлять все большую и большую враждебность по отношению к нам, Людовик XIV в ответ на авансы Фридриха-Вильгельма тайно увеличил денежные субсидии Бранденбургу (11 января 1681 года), пообещав ему дополнительную военную помощь в случае конфликта. Одновременно, пустив в ход денежные мешки, он продолжал держать в напряжении Карла II и герцога Йоркского, заставляя короля Англии отказаться от союза с Испан