Карл II принял кардинала с самой любезной улыбкой. У принца остался только один лорд Жермин.
— Я полагаю, — сказал принц, — что предметом настоящего разговора будут наши семейные дела, а так как лорд Жермин сегодня же возвращается в Сен-Коломбо, то я приглашаю его присутствовать при этом свидании, чтобы он мог передать ее величеству, моей любезной матушке, результат нашей беседы.
Кардинал охотно бы вышвырнул за дверь ненавистного Жермина, но должен был отвечать с самой сладкой улыбкой:
— Это совершенно зависит от желания вашего величества! Я не смею долго задерживать вас своим присутствием и потому прямо приступлю к цели моего посещения. Вы, конечно, помните, сир, то предложение, которым пять лет назад вы удостоили мою племянницу Гортензию. Я строго выполнил данные вам обещания. Я отклонил искательства Армана де ла Порта, и Гортензия по-прежнему свободна. Чувства ее к вам нисколько не изменились. Значит, теперь вопрос заключается только в том, помните ли вы, сир, данное вам слово?
— О, конечно, эминенция, я помню все как нельзя лучше и в особенности условие, касающееся леди Барбары Палмер и лорда Вильерса!
— Я полагаю, что ваше величество вполне разделяете мое мнение относительно этого вопроса?..
— Не совсем, кардинал! Мне кажется, было бы черной неблагодарностью с моей стороны удалить от себя вернейших друзей, которые не покидали меня в тяжелые времена, когда все с пренебрежением отвернулись от бедного изгнанника!..
Кардинал злобно улыбнулся.
— Утешения, расточаемые вашему величеству леди Барбарой, были, может быть, не совсем бескорыстны!..
— Но тем не менее настолько мне дороги, что я не решаюсь отвергнуть их из-за весьма слабой надежды быть вполне вознагражденным за эту жертву вашей племянницей. Впрочем, я должен откровенно сознаться, что строгость, с которой вы старались удержать мое чувство к синьоре Гортензии в должных пределах, значительно охладила его, так что в настоящее время я далеко не чувствую того восторга, который овладевал мною прежде при виде этой прелестной девушки!
Кардинал побледнел.
— Короче говоря, ваше величество берете назад свое предложение и заставляете мою племянницу тяжелой ценой искупать ошибку ее дяди!.. Удивляюсь великодушию вашего величества!
— Ваше удивление, эминенция, совершенно напрасно, так как в этом случае я следую только вашему примеру. В настоящую минуту я искренно благодарю вас, что вы сочли мою сестру, принцессу Анну, слишком ничтожной партией для вашего государя, в противном случае вы бы значительно затруднили мое отступление. Неужели вы думаете, кардинал, что честь, которой удостоится дочь Карла Первого, став супругой принца Анжуйского, так велика, что я, наследник английского престола, должен не иначе отблагодарить за нее, как предложив племяннице кардинала английскую корону?! Я имею смелость думать, что для меня найдется достойная партия и без вашей помощи, к которой я вообще не рассчитываю обращаться ни в делах любви, ни в политике!
О, если бы кто-нибудь заглянул в душу Мазарини и увидел, какая злоба душила его! Он судорожно сжал в руках своих палку, на которую опирался. Его болезненно согнутый стан гордо выпрямился.
— Так вот какова программа вашего будущего царствования!.. Такая откровенность заслуживает благодарности! Я не премину обратить внимание моего монарха на ту легкость, с какой английский король освобождает себя от обязательств, которые ему более не представляют выгод!.. Но считаю долгом предупредить вас, что недоброжелательные люди, — Мазарини бросил на Жермина взгляд, полный ненависти, — посоветовавшие вашему величеству этот план действий, впали в грубую ошибку. Отказываясь от дружбы Франции, вы делаете при самом начале вашего царствования непоправимый промах!
— Вы превратно поняли мои слова, кардинал. Я нисколько не отказываюсь от дружеского союза с Францией, я говорю только, что Англия будет гораздо лучшей союзницей, если ее не будет тяготить сознание, что она непременно должна быть ею.
— Может быть, придет время, когда вы пожалеете, что избрали этот ложный путь!..
Кардинал поклонился и вышел из комнаты. Он был поражен до глубины души, сильное волнение, испытанное им в продолжение всей аудиенции, совсем истощило его: он едва держался на ногах. Граф де Ларош подал ему руку и довел до экипажа.
— Вот какова благодарность Стюартов!.. — проговорил он слабым голосом. — Но Карл жестоко поплатится за оскорбление, которое нанес мне сегодня. Он воображает, что я, как человек старый, могу только лаять! Но глупец забывает, что Людовик Четырнадцатый может искусать его за меня!..
— Довольны ли вы мною, Жермин? — говорил в свою очередь принц Карл, оставшись наедине с графом.
— О, сир, я благодарю вас от имени всех ваших приверженцев!
— Я сознаю, граф, что жестоко ошибался в вас, но теперь все недоразумения между нами кончены, и если вы пожелаете вернуться когда-нибудь в Лондон, то будьте уверены, что встретите самый радушный прием в Витегале.
Лорд Жермин горячо поцеловал руку принца.
— Я, конечно, не замедлил бы воспользоваться милостью вашего величества, если бы не сознавал, что, оставаясь здесь, могу быть гораздо полезнее, нежели в Англии. Вам необходимо иметь во Франции надежного человека, который бы зорко следил за этим старым Макиавелли и сообщал вам все его планы и намерения. С позволения вашего величества я беру на себя эту обязанность!
Через несколько дней принц Валлийский холодно распростился с Сен-Жерменом и отправился в Лондон в сопровождении множества эмигрантов. В Англии его встретили с неподдельным восторгом. Казалось, что эта недавняя революция, со всеми ее ужасами, была не более как театральное представление и что кровь Карла I никогда не проливалась перед этим дворцом, где теперь весело пировал его сын!
О, превратности судьбы! О, непостоянство счастья!..
Между тем приближалось время, назначенное для свадьбы его величества короля французского. По всей стране делались необычайные, роскошные приготовления. Расходы были страшные, но каждый бедняк с радостью отдавал последний франк, зная, что этой ценой он покупает давно желанный мир.
Все лица сияли счастьем, все с восторгом говорили о предстоящей свадьбе.
Только три личности не сочувствовали общей радости! Гортензия Манчини, которая благодаря женитьбе короля на испанской принцессе вместо английской королевы делалась только супругой Армана де ла Порта, Мариетта Манчини, которая принуждена была отказаться от Людовика XIV и принять предложение коннетабля Колонии, и, наконец, виновник всего этого — сам кардинал Мазарини. Его политика, бесспорно, увенчалась блестящими успехами, но зато какой ущерб нанес он интересам собственного семейства!..
Наконец инфанта Терезия прибыла в Фонтенбло в сопровождении громадной свиты. Было оговорено, что она сохранит весь свой придворный штат и даже старый церемониал Эскуриала. После целого ряда празднеств в Фонтенбло совершилось наконец бракосочетание короля, и на другой день Людовик XIV выехал со своей молодой супругой в Париж, где их ожидала торжественная встреча. Затем опять начался целый ряд пиршеств, так что весь тысяча шестьсот шестидесятый год прошел как один громадный праздник.
Все, кто имел доступ ко двору, стремились принять участие в блестящих свадебных празднествах, недоставало одной только Анны Стюарт, которая под предлогом болезни упорно отказывалась от всех приглашений.
Впрочем, нужно сказать правду, никто не замечал ее отсутствия. Людовик XIV как-то раз, мимоходом, спросил о ней, а потом и не вспомнил больше: ему было даже приятно, что ее неграциозная фигура не являлась среди блестящих красавиц, окружавших его жену.
Спустя два дня после въезда царственной четы в Париж, Мазарини попросил у короля и королевы-матери частной аудиенции для своей племянницы Колонии, которая уезжала с мужем в Италию. Людовик должен был в последний раз увидеть прелестную Мариетту, он и радовался этому свиданию и вместе с тем страшился его, боясь, что не выдержит встречи с полным самообладанием. Анна Австрийская была также крайне встревожена предстоящей аудиенцией.
— Будьте настоящим королем, сын мой!.. — шепнула она Людовику, когда доложили о приезде кардинала и Мариетты. — Переносите мужественно это последнее испытание!..
Людовик XIV мрачно взглянул на мать.
Вошел кардинал, за ним Мариетта и ее муж. Она была очень бледна, но, по-видимому, совершенно спокойна, только огонь, горевший в ее глазах, выдавал страшную душевную тревогу.
— Ваше величество, — сказала она тихим, как бы надорванным голосом, обращаясь к королю, — позвольте мне представить вам моего мужа и вместе с тем проститься с вами. Я оставляю во Франции самые дорогие для меня воспоминания. Здесь мне пришлось испытать величайшее счастье и самое тяжелое горе… и тем и другим я обязана вам!.. Прощайте… да благословит вас Бог!..
Вся страсть, так долго сдерживаемая Людовиком, мгновенно охватила его при звуках этого дорогого голоса, он не в силах был более владеть собой, забыл, где он, что с ним, — как безумный бросился к Мариетте и схватил ее руки.
— Коннетабль, — сказал он прерывающимся от волнения голосом, — вы увозите с собой единственное сокровище, которому мы можем завидовать… Станьте достойным этой женщины, которая должна была сделаться украшением первого трона в Европе!.. Мариетта!.. — как стон вырвалось из его груди, он страстно припал к ее рукам и, о ужас! слезы ручьем полились из его глаз! Он был человеком в эту минуту…
— Ваше величество… ваше величество… — шептала Анна Австрийская, крайне смущенная неожиданной сценой.
Мариетта чувствовала, что самообладание совсем покидает ее, еще минута — и она будет не в силах оторваться от страстно любимого Людовика!.. Она быстро вырвала свои руки и, едва поклонившись, выбежала из комнаты. Муж последовал за нею.
— Государь! — сказал кардинал мрачным голосом. — Не забывайте никогда, какой дорогой ценой вы купили славу и могущество вашей короны! Не позволяйте никому прикасаться к ней, даже, — кардинал слегка понизил голос, — даже матери! Не забывайте, что вы попрали вашу любовь, разбили свое сердце для того только, чтобы повелевать всей Европой!