Был светлый вечер, тишина,
Вдали смутнел туман;
Была та девушка стройна,
Несла свой гибкий стан
С предерзкой грацией она.
Хватило взгляда одного,
Улыбки, что лгала, —
Пошёл я следом. Для чего?
Она ли позвала,
Но я подпал под колдовство.
Плоды мелькали средь ветвей,
Цветочки напоказ,
Но всё не так с душой моей
В проклятый стало час.
Как бы сквозь сон меня достиг
Девицы голосок:
«Что наша юность? Всякий миг
С подарками мешок».
Я возразить не смог.
Пригнула ветвь над головой,
Достала дивный плод:
«Вкусите сока, рыцарь мой;
Я после, в свой черёд».
Ужели я в тот миг оглох?
Ужель утратил зренье?
Ведь был в словах её подвох,
В её глазах глумленье.
Я впился в плод, вкусить стремясь;
Мой мозг как пук соломы,
Как факел вспыхнул. Разлилась
В груди волна истомы.
«Нам сладок лишь запретный плод, —
Промолвила девица. —
Кто пищу тайно запасёт,
Тот вдоволь насладится».
«Так насладимся!» — вторил я,
Как будто горя мало.
Увы, былая жизнь моя
С закатом умирала.
Вздымалась чёрная струя.
Девица руку неспроста
Мне сжала. Будто отлегло:
Поцеловал её в уста,
Потом в лилейное чело —
Я начал с чёрного листа!
«Отдам всё лучшее! Гляди! —
Схватил я за руку её. —
Отдам и сердце из груди!»
И вырвал сердце самоё —
И мне она дала своё...
Но вот и вечер позади.
Во тьме я лик её узрел,
Но с наступленьем темноты
Он весь обвял и посерел,
И обесцветились цветы.
Смятенье овладело мной.
Я как затравленный олень
Сбежал. И мнилось, за спиной —
Безжалостная тень,
Летящий зверь ночной.
Но только странно было мне,
Иль это я воображал,
Что сердце смирно, как во сне,
Себя вело, хоть я бежал.
Она сказала: сердце ей
Теперь моё принадлежит.
Теперь, увы, в груди моей
Осколок льда лежит.
А небо сделалось светлей.
Но для кого на косогор
Упал победный свет,
И древних милых звуков хор
Кому принёс привет?
Меня былого нет.
Смеюсь и плачу день за днём;
Помешанным слыву.
А сердце — огрубелый ком,
Уснувший наяву,
Во тьме хранимый сундуком.
Во тьме. Во тьме? Ведь нет: сейчас,
Хотя безумен я,
Но вновь на сердце пролилась
Прозрачного ручья
Живая светлая струя.
Недавно на исходе дня
Я слышал чудо-пенье.
Исторглись слёзы у меня,
Слепое наважденье
Из глаз и сердца прогоня.
«Поющее дитя
И вторящие сада голоса!
О счастье, радость пенья,
Цветы на загляденье,
Вплетённые неловко в волоса —
Простая радость бытия.
Усталое дитя,
Глядящее на солнечный заход
И ждущее, что Вечность,
Нелживая беспечность,
Мучительные цепи разорвёт,
Что дать покою не хотят.
Небесное дитя;
Лицо мертво, и только взгляд живой,
Как будто с умиленьем
Не тронутые тленьем
Глаза следят за ангельской душой,
Любуясь и грустя.
Будь как дитя,
Чтоб радуясь дыханию цвести,
Из жизни быстротечной
С душою неувечной
В одеждах незапятнанных уйти,
К блаженству возлетя».
Вернулись краски бытия,
И разгорелось чувство
В моей душе. Безумен я?
Мне сладко то безумство:
Печаль и радость — жизнь моя.
Печален — значит, я признал:
Лихим возможностям конец —
И представляю, как бы сжал
Чело сверкающий венец,
Когда б желанью угождал.
Я светел — значит, снова смог
Я вспомнить лет обетованье:
Чело получит свой венок,
Хотя бы я, испив страданья,
Ушёл за жизненный порог.
9 мая 1862 г.
Свет нездешний в её очах,
Не земной она росток:
В звёздных ей витать лучах.
Пять годочков здесь жила,
Пять годочков. Жизни мгла
Её не съела. Не зачах
Небесный уголёк.
То не ангел ли так глядит?
Вдруг в единый миг она
В дом небесный улетит?
Беатрис! Не знай забот!
Образ двух девиц встаёт,
Он в облике твоём сквозит;
Пора их пройдена.
Вижу бледную Беатрис:
Сжаты губы в немой тоске,
Уголки опущены вниз
И в глазах печаль до слёз:
Было время сил и грёз —
О весеннее счастье, вернись, вернись!
Но оно, увы, вдалеке.
Вижу ясную Беатрис:
Из её весёлых очей
Голубая лучится высь.
Этих глаз полдневный свет
Воспоёт не раз поэт,
Хотя бы месяц — его девиз
В тишине безмолвных ночей.
Но виденья стали дрожать,
Истончились за слоем слой,
Хоть пытался их удержать.
Снова девочка она —
Ни лучиста, ни бледна,
Только прелестью им подстать
И души своей чистотой.
Если, выйдя из недр берлог,
Бросив глушь своих болот,
Свой тропический Восток,
Зверь тайком придёт сюда —
Смерти сын, отец вреда —
Забывшись, он щенком у ног
Малышки припадёт.
Шёрстку зверя сжав кулачком
И в кровавый глаз поглядев,
Та серебряным голоском
Спросит, светло удивясь,
Спросит смело, не таясь,
Далеко ли у зверя дом,
И закроется страшный зев.
Или если отродье зла,
Что, под маской людской таясь,
Замышляет свои дела,
К ней, от прочих вдалеке,
Подойдёт с ножом в руке,
В миг в душе его злая мгла
Просветлеет от чистых глаз.
А, случись, с голубых высот,
Из заоблачных полей
Светлый ангел снизойдёт
И на ту, чей облик свят,
В умиленье бросит взгляд —
Остановит он свой полёт:
Он сестру распознает в ней.
4 декабря 1862 г.
Я сел на взморье сам не свой,
Уставясь на прилив.
Солёный породил прибой
Пролить слезу порыв.
Но чувствую немой вопрос
Насчёт причины этих слёз.
Тут нет секрета: коль опять
Меня отыщет Джон,
То снова станет приставать,
Обидный взявши тон.
Опять дразнить начнёт: «Толстяк!»
(Что злит меня, не знаю как).
Ах, вот он, лезет на утёс!
Меня трясёт озноб!
А если он с собой принёс
Несносный телескоп!
Я от него сбежал на пляж,
И он, мучитель мой, сюда ж!
Когда к обеду я иду,
И он со мной за стол!
Когда б с девицей на беду
Я речи не завёл,
Меня (он тощий, я толстяк)
Спешит он срезать хоть бы как!
Девицы (в этом все они)
Твердят: «Милашка Джон!»
Причиной этой болтовни
Я просто поражён!
«Он строен, — шепчутся, — и прям.
Отдохновение глазам!»
Но заволок сигарный дым
Видение девиц.
Удар мне в спину! — был я им
Едва не брошен ниц.
«Ах, Браун, друг мой, ну и ну!
Всё раздаёшься в ширину!»
«Мой вид и вес — мои дела!»
«Удачней нету дел!
Тебя фортуна берегла,
Ты явно преуспел.
Секрет удач твоих, видать,
Любой захочет разузнать!
Но отойду-ка я, прощай;
Всё лучше налегке.
С тобой увязнем невзначай
По шею мы в песке!»
Я оскорблён, хоть впрямь толстяк;
И пережить такое как?
Покинув Колледж вечерком,