Схватил он тут погибче прут
Собачку выдворять,
Но видит: доля не её
Команды выполнять.
Схватил он кость — собачки злость
Пропала наконец;
Повёл на кухню за собой
Собачку удалец.
Девица ручкой машет ей:
«Шалунья, нету слов!
Она мне, право же, милей
Десятка женихов.
Пустое слёзы, вздохи вслед,
Власы не стоит жать;
Вы, значит, ждали тридцать лет,
Так что вам подождать?»
Печально он пошёл к дверям
И ручку повернул;
Нашёл печально выход сам,
Прощально не взглянул.
«Хотя б такой же попингай
Со мной летал как сват!
Его советы выполняй,
Глядишь — и ты женат.
Другую мне б где’вицу взять, —
Шептал он, плача вновь. —
Да чтобы тридцать лет опять
Не тратить на любовь!
Спрошу я прямо (да иль нет)
Девицу поскорей.
Не позже, чем ’рез двадцать лет
Приду я с этим к ней!» [71]
Три девочки, поездкой утомлённых,
Три пары ушек, к сказке благосклонных;
Три ручки, что с готовностью взметались,
Но три загадки нелегко давались.
Три пары глазок, широко раскрытых,
Три пары ножниц, временно забытых;
Три ротика, благодаривших мило
Знакомца нового — им книжку посулил он.
Уж три недели минуло с тех пор;
Так вспомнят ли вагонный уговор?
Август 1869 г. [72]
Два вора влезли в чей-то дом,
А кража ведь — не шутки.
И подучили их, притом,
Три девочки-малютки.
На кражу взрослых подучить
Способны ли детишки?!
Другие — вряд ли, может быть,
Но эти три малышки...
В сердцах сказал однажды им
Их взрослый друг: «Хотите
Увидеть Вредность?» — «Да, хотим!» —
«Так в зеркало взгляните».
11 января 1872 г.
Смелей! Во всю трубите мочь,
Людишки с мелкою душой!
А лопнут трубы — бросьте прочь
И жрите Злато всей толпой!
Пусть полнит ширь голодный крик:
«Награды! Мыслим и строчим!»
Питаться ваш народ привык
Не Знаньем — Золотом одним.
Где мирной мудрости приют
Нашли и Ньютон и Платон,
Нечистые копыта бьют,
Гудит свинарник-Вавилон.
Делите славу наших дней,
Ваш пай мы выплатим сполна,
Но с именами тех теней
Не ваши ставить имена!
Их слава — вашей не чета;
Им поклоненье ни к чему.
Они сгорели б от стыда,
На эту глядя кутерьму.
Тот о Любви в слезах вопит
И проповедует Закон,
Но чувства в нём не пробудит
Замученной собаки стон;
Тот Мудрость хвалит. Нет, постой!
Не клич на голову свою:
Тебя безжалостной стопой
Раздавит Мудрость как змею!
В салонах скройтесь, мудрецы,
Играйте в клику и вождя,
Надев заёмные венцы,
Своих пищалок не щадя.
Скрывать сподручно вздор речей
Клочками пройденных наук
И друг на дружку лить елей,
Светя улыбками вокруг.
О вы, глядящие с высот,
В эфире Славы воспаря,
Кто свой заполучил доход,
Пробился, проще говоря,
Знамёна в руки! Марш на пир!
Своей победе гряньте песнь!
О свечки! Да зажжёте мир
И бросите на солнце тень!
Оно струит чистейший свет,
Дарит им Запад и Восток,
Покуда в сете сует
Дрожит ваш чахлый огонёк [73].
Как ляжет ночь глухая
От края и до края —
Черты теней минувших дней
Плывут передо мной.
Герои и пророки,
Жильцы веков далёких,
Чей ровен шаг, чей светел зрак,
Приходят в мир пустой.
И мягкий луч рассвета,
И яркий полдень лета
Лишь малый час ласкают глаз
Линяющей красой.
Но в средостенье Сказки
Не потускнеют краски,
Здесь каждый луч расцветкой жгуч,
Наполнен теплотой.
И вновь свои владенья
Хотят принять виденья —
Черты теней минувших дней
Плывут передо мной.
1882 г. [74]
Леди Клара Вир де Вир!
Лет ей восемь, может быть;
Кудрей каждое колечко — злата свёрнутая нить.
Мисочку мне подала;
Не воздам такой хвалу.
Что за утварь! Проржавеет — так испортит и халву.
«Братья, сёстры, моя мисс?
Здесь инспектор: как сова,
Схватит тех он, кто не знает, сколько будет дважды два!»
Пять девочек-малюток, от года до пяти:
Резвятся у камина — играть им да расти.
Пять девочек-милашек, с шести до десяти:
Учитесь пенью-чтенью, да как себя вести.
Пять девушек растущих, одиннадцать меньшой:
На классы да питанье расход уж пребольшой.
Пять девушек-красавиц, и младшенькой шестнадцать:
С юнцами им построже пристало объясняться.
Пять дев нетерпеливых, и старшей двадцать пять:
Коль предложений нету, придётся пропадать.
Пять девушек эффектных, да только в тридцать лет
От этого эффекта уже не тот эффект.
Пять девушек, пять модниц от тридцати и дале
Уж с робкими юнцами приветливыми стали.
* * * * * *
Пять девушек поблекших... Их возраст? Всё равно!
Тащиться им по жизни как прочим суждено.
Но, к счастью, знает каждый «беспечный холостяк»
Решение проблемы, «где денег взять и как».
Латынь к столу зовёт. Итак:
Серьёзный Цицерон,
Затем Гораций-весельчак;
Но есть глагол один — костяк
Познаний наших он.
Всех выше как ему не быть?
Amаre, учим мы, — ‘любить’!
Ещё цветок — ещё глоток:
Мы жизни пьём нектар.
Но туч нагонит ветерок,
А в блеске глаз, в румянце щёк —
Грядущих стычек жар.
Урок нас к выводу привёл:
«Amаre — горечи глагол!»
Был вечер, тьмы давил покров,
И волновал вопрос:
Ну есть ли розы без шипов?»
Но утро, мир; ответ готов:
«Ведь нет шипов без роз!»
Ура! Пошёл урок на лад:
Любовь есть горький шоколад!
Май 1888 г. [76]
«Малышкой Бутлеса» она
Как бы с гастрольным туром
Явилась. «Видеть всё должна,
Будь даже небо хмурым!»
Приятель, знающий места,
Водил её немало.
В Крайст Чёрч на кухню неспроста
Свернули для начала.
А повара стоят и ждут,
Как будто с уговором;
Шагнула Мэгги к ним — и тут
Они как грянут хором
Свободы Боевую Песнь!
«Жарьте и варите,
Мэгги угостите;
Сочная котлета —
Лучшая диета!
Мэгги объеденье —
Нам на загляденье;
Тоненькая слишком
Бутлеса малышка!»
Затем — то улочка, то двор:
Бродили и глазели.
Вот Трапезная, вот Собор,
Аж ноги заболели.
По Ворстер Гарден к озерцу
Ступали под листвой,
К Сент-Джону, старцу-молодцу
Окольной шли тропой.
Лужайка колледжа Сент-Джон