— Чаю? — спрашивает Рид.
— С удовольствием.
— Можно и чего-нибудь покрепче, если желаешь.
— Если я начну сейчас пить, то вряд ли уже остановлюсь.
— Тогда чай. А что случилось-то?
— День поганый.
— Ну так это не у тебя одной. Ничего не поделаешь.
— Не знаю, Йен. А что могу поделать я?
Она опускает голову и начинает вдруг плакать. Рид подходит к ней и нежно заключает ее в объятия.
— Эй, — говорит он. — Эй, эй, эй!
— Ты можешь позвонить Джону? — сквозь слезы выдавливает из себя Зои.
— А что такое?
— Мне нужно убедиться, что с ним все в порядке.
— С ним все в порядке, уверяю тебя, — спешит успокоить ее Рид. — У него стресс, но я уверен, с ним все в порядке.
— Нет, нет! Он гробит себя…
Рид тихонько утешает ее.
— Поговори с ним, — просит она. — Он тебя любит. Он к тебе прислушается.
— А тебя он знаешь, как любит.
Зои смеется над этим как над горькой шуткой.
— Зои, — говорит Рид. — Клянусь Богом, я не знаю никого, кто хотя бы наполовину любил свою жену так, как Джон любит тебя.
Оба испытывают чувство неловкости от невольной интимности происходящего. Но проходит минута, и они уже весело хохочут, делая вид, что ничего не произошло.
Зои наполняет водой стакан:
— У тебя аспирина нет?
— Где-то был нурофен в ящике, — спешит на помощь Рид. — Или кодеин. Попробуй, мне помогает.
Она выдвигает ящик и, порывшись, выдавливает из блистера парочку обезболивающих таблеток.
— Вот что я хочу тебе сказать, — говорит Рид. — Вся эта ерунда, что случилась сегодня, штука, разумеется, скверная. И ты права, из-за всего этого он немного не в себе. Но при первой же возможности я поговорю с ним по душам. Обещаю тебе.
— Он себя угробит, — продолжает горевать Зои. — Его так надолго не хватит.
Рид крепко берет ее за плечи, удерживая на расстоянии вытянутой руки.
— Слушай меня внимательно, — говорит он. — Я этого не допущу никогда и ни за что, поняла? Потому что вы оба, и он, и ты, Зои, — единственные, кто дает нам, всем остальным, надежду.
— Тогда Бог тебе в помощь, — говорит она.
Билл Таннер живет в Шордитче, в самом конце ленточной застройки. Его домишко на сегодняшний день стоит куда меньше, чем три года назад, и гораздо больше, чем в 1966 году, когда его купил нынешний владелец и арендодатель Джулиан Крауч.
Лютер звонит в дверь, за которой тут же заходится лаем собачонка. На окне едва заметно раздвигаются занавески с цветочным рисунком. Чтобы успокоить хозяина, Лютер поднимает вверх обе руки с двумя объемистыми пакетами из супермаркета.
— Это я вам звонил! — громко, чтобы было слышно в квартире, говорит он. — Джон, товарищ Йена Рида!
Занавески задергиваются, и в прихожей зажигается свет. Проходит еще немного времени, и Билл Таннер наконец отворяет дверь. Даже сейчас, с шаркающей походкой, сгорбленный, он не утратил внушительного некогда вида: широкие, мощные плечи, крупные руки, сжатые в большущие шишковатые кулаки. На голове — густая белоснежная грива с розовым пятачком плеши на макушке. Седые пучки волос воинственно торчат и из ушей и ноздрей. Одет он в коричневую теплую кофту.
К его ногам жмется тщедушный и мокроглазый йоркширский терьер. Он заливается звонким лаем, пока Таннер, запустив трясущуюся руку в карман, достает оттуда смятую пятифунтовую банкноту. Лютер, не выпуская из рук тяжеленные пакеты, неловко отмахивается от денег.
— Не беспокойтесь, это все входит в льготное обслуживание ветеранов.
Билл, степенно покачивая своей львиной головой, запихивает пятерку обратно в карман.
— Добро, сынок. Ну, тогда, может, заглянешь на чашечку чая?
Секунду-другую Лютер колеблется.
— Ну ладно, на одну можно, — говорит он и заходит в прихожую.
Ковры, шторы и мебель здесь старые; видно, что за ними долгие годы заботливо приглядывали, но теперь вид у них грязноватый и неопрятный, как у любого другого старья. В одном из темноватых углов и под допотопным проигрывателем Лютер замечает собачьи экскременты. Йоркширы на предмет подвалить — тот еще народец. Уж Лютер-то знает: его бабушка держала у себя такого же шалопая.
Следом за Биллом Лютер проходит на кухню, пододвигает к себе пластмассовый стул с самодельной подстилкой в ярких подсолнухах — такого рода штучки в фаворе у шордитчских хипстеров. Билл вполне мог бы приторговывать этими поделками на рынке Спиталфилдз и иметь неплохой доход.
Билл ставит чайник и кидает пакетик принесенного гостем чая в кружку, о чистоте которой Лютер предпочитает не думать. Затем старик открывает холодильник, вынимает оттуда пакет молока и водружает на столешницу.
— Рафинаду?
— Один кусочек, пожалуйста.
Неожиданно Билла начинает трясти. Лютер встает, берет старика за ходящий ходуном локоть. Помогает сесть.
Билл Таннер сидит с низко опущенной головой, по-прежнему сжимая руками пакет молока.
— Что-нибудь не так?
— Да вот сахару в доме нет.
— Ничего-ничего, — успокаивает Лютер. — Перебьюсь.
— А мне чай без сахара — не чай, а моча, — трясясь, говорит старик. — Да только в магазины эти сраные не хожу, вот в чем беда. Взрослый человек, а из собственного, язви его, дома выходить боюсь. Как звонок средь ночи звякает, так меня чуть кондрашка не хватает.
— Так это с каждым так, — подхватывает Лютер, — когда ночью вдруг начинают в дверь трезвонить. Вы лучше сидите, я сам чай разолью.
Когда чай выпит, Лютер достает принесенные пакеты и выкладывает из них все, что он купил: хлеб, батон, молоко, хороший чай в пакетиках, растворимый кофе, банки с фасолью, ирландским рагу, разнообразными супами; туалетную бумагу, чистящее средство для раковин; бараньи котлеты, бумажные салфетки, набор пирожных, коробку бурбонского печенья, жестянку заварного крема. Наконец, он выставляет на стол дюжину баночек собачьих консервов разных сортов.
— Покажите, куда ставить, — говорит он, — я все это туда определю.
— Не нужно, я сам.
— Вы приятель Йена, — подмигивает Лютер, — а я ему обещал, что обязательно за вами присмотрю. Он беспокоится о вас.
— Славный он парень, этот Йен, — одобрительно кивая, говорит Билл Таннер.
— Точно.
Разложив покупки по местам, он просит поводок у хозяина и выводит старого йоркшира прогуляться по кварталу Пес задирает лапу под каждым третьим фонарным столбом и, дойдя до угла, присаживается основательно.
Между тем Лютер привычно подмечает всех, кто пускает смешки при их появлении, — идущая рука об руку молодая парочка; стайка белых подростков, что ошиваются у китайского ресторанчика с едой навынос.
Юнцы посматривают недобро, выкрикивают что-то неразборчиво-дерзкое. Семенящая у его ног собачонка вызывает у него чувство неловкости, но он глядит на парней как ни в чем не бывало, с равнодушной ленцой, показывая, что он их ни капли не боится. Те замолкают и отворачиваются.
Сделав круг по кварталу, Лютер возвращается с собакой в дом. Он помогает старику подняться в затхлую спальню и укладывает его в постель. Затем спускается вниз, усаживается в кресло и настраивает переносное радио на волну «Лондон ток Эф-эм».
Какое-то время слушает, но ему явно не сидится на месте — не дают покоя разные мысли. От них голова гудит, как город в час пик. Лютер встает, расхаживает из угла в угол, потирая ладонью макушку. Высунув розовый лепесток язычка и не отставая от него ни на шаг, рядом с довольным видом ковыляет собачонка.
Тихо бормочет о чем-то радио.
Хоуи заходит в парадную, устало поднимается на второй этаж и открывает двери своей квартиры. Роберт уже спит, и не хочется его будить. Она прокрадывается в крохотную смежную спаленку, сворачивает валиком флисовое одеяло и, сунув его под голову вместо подушки, засыпает. Около пяти утра она вскрикивает — так пронзительно, что Роберт пробуждается. Он сонно бредет к ее двери, останавливается на пороге, соображая, будить или нет. Решает, что это ни к чему, и возвращается к себе в постель. Заснуть ему, впрочем, уже не удастся до самого утра.
Зои долго лежит в ванне, хотя сегодня уже дважды принимала душ. Затем, перехватив волосы резинкой и натянув пижаму и толстые носки, устраивается на тахте. Работает телевизор, круглосуточный новостной канал, правда, с отключенным звуком. Фоном телевизору служит радио — «Лондон ток Эф-эм», на котором бессменно бдит Мэгги Рейли. Под болтовню Мэгги Зои проглядывает свои служебные материалы и, незаметно для себя, выпивает с полбутылки вина, которое повергает ее в слезливое настроение.
Каждые пять минут она проверяет свой сотовый.
Около часа ночи Зои не выдерживает: откладывает в сторону бумаги, делает погромче радио, заворачивается в плед и просматривает новостные сайты на портативном компьютере: «Страна, затаив дыхание, ждет новостей о маленькой Эмме», «В ожидании крошки Эммы», «Лондон шокирован судьбой малютки Эммы».
Зои соскальзывает в дремоту, а оттуда прямиком в сон, где они с Марком отчаянно занимаются любовью. Он засовывает ей в рот пальцы, а она их покусывает. Все это время Марк безуспешно что-то ищет в шкафу…
Чуть не свалившись во сне, Зои приходит в себя и возвращается к новостям. Те же фотографии родителей крошки Эммы. Та же аудиозапись слов человека, который взял на себя ответственность за убийство. Те же бесстрастные ньюсмейкеры. Та же могила и то же сладкое содрогание от кошмарности происходящего.
Мысленно Зои переключается на минувший день, на то, как они с Марком извивались друг на друге. Она вспоминает, как их ноги переплетались между собой, подобно змеям. Чувствует губы Марка на своей груди и между ног, его язык и его член у себя во рту, и ей хочется вытошнить, выплеснуть наружу все эти воспоминания.
Наконец, где-то в четвертом часу ночи, она проваливается в сон, чтобы в семнадцать минут пятого подскочить от другого сна, еще хуже предыдущего. И вот уже больше пяти, а она все сидит и сидит — с опухшими от бессонницы глазами и затекшей шеей, слушая тихий бред радио и поминутно освежая главную страницу «Би-би-си ньюс».