В вестибюле Лютер коротает время, листая потрепанный желтый журнальчик. Какой-то бродяга с грязно-седыми дредами вопит в дальнем углу. Не совсем понятно — то ли костерит Бога на чем свет стоит, то ли пытается доказать, что он сам и есть Господь Бог.
Рид, прихрамывая, выходит в четвертом часу утра. Лютер берет его пальто и помогает избитому пройти через двери главного входа, озаренного резким светом. Они пересекают мокрую от дождя парковку и садятся в видавший виды «вольво». Лютер доставляет Рида в Кен-тиш-таун, в его двухкомнатную съемную квартирку на последнем этаже. Здесь пустовато и неопрятно — не жилье, а времянка. Все квартиры, в которых когда-либо жил Рид, оказывались не более чем такими вот времянками.
Лютер знает, что Рид тоскует по настоящему дому и большому саду с батутом, на котором резвилась бы орава ребятишек — его собственных, их друзей, друзей их друзей, родни и соседей. Рид мечтает о тесной дружбе со всеми, о воскресных дневных посиделках в пабе, о вечеринках для всей улицы, на которых он сам, в смешном фартуке, жарил бы колбаски на углях. Рид представляет себе, как его обожали бы дети, а он обожал бы их. Риду тридцать восемь, он сменил четырех жен, и у него нет детей…
Он подает Лютеру темно-желтую кожаную папку, и тот, прислонясь к стене, принимается ее листать. Ордеры на арест, снимки подозреваемых, протоколы наблюдений. Сверху — листки с информацией о задержанных и выпущенных на поруки подонках, которые издевались над Биллом Таннером: гнилоглазая шпана, белое английское отребье… Под ордерами — подробные досье на Ли Кидмана, Бэрри Тонгу и их босса Джулиана Крауча.
Лютер сует папку в сумку и смотрит на часы — время позднее. Мелькает мысль: не отправиться ли домой? Но какой в этом смысл? Все равно раздумья о мертвых не дадут уснуть — лежишь и вскипаешь, как звезда, готовая взорваться. И Лютер отправляется к Краучу, а точнее, к его особняку с видом на Хайбери-Филдз.
Припарковавшись, он какое-то время остается за рулем, прикидывает, как поступить с Джулианом Краучем и избежать при этом неприятных последствий. Наконец выходит из машины, открывает багажник и вынимает оттуда ореховый черенок от кирки. Его тяжесть внушает определенную уверенность, по крайней мере в ближайшем часе. Лютер быстро переходит Хайбери-Филдз и затаивается в темноте, крепко сжимая в руке свое импровизированное оружие.
Примерно в половине пятого утра к дому подъезжает великолепный винтажный «ягуар». Из него выходит Джулиан Крауч — пышные, редеющие на макушке кудри, замшевый плащ, рубашка с орнаментом пейсли, белые «адидасы».
Крауч открывает входную дверь, включает свет в прихожей и задерживается на пороге, словно не может преодолеть границу тени и света. Он принюхивается, как олень на водопое, — явно чует, что поблизости кто-то чужой и этот чужой за ним наблюдает. Взвизгнув подошвами по мраморным плиткам, он с хмурым видом захлопывает дверь.
Лютер смотрит, затаив дыхание. В глубине дома зажигается свет. Вот Крауч подходит к окну спальни. Глядит вниз, как обеспокоенный король с высокой башни собственного замка. Он словно пытается пронзить взглядом плотные потемки. Затем задергивает шторы и гасит свет.
Лютер по-прежнему на часах. Сердце жарко бьется в груди. Вдруг на середину пустого шоссе, суетливо труся, выбегает лисица. Слышно, как она мелко и часто цокает коготками по дорожному покрытию. Лютер смотрит ей вслед, пока она не исчезает из виду, после чего возвращается к своей машине. Садится за руль и ждет, когда встанет бледное зимнее солнце и на улицах появятся первые спортсмены-бегуны. И тогда он едет домой.
Глава 2
Лютер переступает через порог дома с красной дверью около шести часов утра. Зои уже встала. Она готовит на кухне кофе, еще непричесанная и все же такая обольстительная в своей шелковой пижаме. Пахнет от нее сном, домом, а за ушами — неповторимым ароматом ее кожи. Она достает из холодильника пакет с апельсиновым соком и наливает себе в стакан.
— Ну что, ты разговаривал с ней?
— Детка, — вздыхает Лютер, снимая пальто, — извини, но не было возможности.
Она допивает сок почти до дна и вытирает губы тыльной стороной ладони.
— Нет, в самом деле, что все это значит?
Лютер кивает в пол: верный признак того, что он врет. И он знает, что она это знает.
— Да просто… нестыковки со временем.
— У тебя всегда нестыковки. — Зои ставит сок обратно в холодильник. Скрестив руки на груди, считает про себя до пяти. — Ты вообще хочешь этого или нет?
— Ну а как же, — говорит он. — Я только за, причем двумя руками.
— Вид у тебя, Джон, как у выходца с того света. Нет, в самом деле, выглядишь совершенно больным. Ты когда высыпался в последний раз?
Он не знает. Зато знает: у него явно что-то не в порядке с головой. Череп по ночам будто разламывается с треском, и внутрь лезут, карабкаются пауки.
— Ты, вообще, когда последний раз занимался чем-нибудь, кроме работы? — допытывается она.
Зои — юрист. Она специализируется на правах человека и иммиграции, зарабатывая на этом неплохие деньги. У них симпатичный дом в викторианском стиле с входной дверью красного цвета. Внутри он, правда, несколько запущен — потертые плинтусы, старое отопление эпохи семидесятых. Детей нет, зато есть уйма книг.
…Как-то утром, когда они еще лежали в постели, она повернулась к нему, оперев растрепанную голову на ладонь. Зимний дождь шуршал по оконному стеклу Центральное отопление накрылось, и они спали в носках. Из-за холода не хотелось выбираться из-под одеяла.
— Пропади все пропадом, — сказала она. — Поехали куда-нибудь.
— Куда именно? — спросил он.
— Не знаю. Без разницы. Куда угодно. Когда мы в последний раз отдыхали вместе?
— Наверное, когда путешествовали на той лодке.
Лютер имел в виду короткий отпуск, проведенный с сослуживицей Зои и ее мужем. На фотоснимках все четверо улыбались, сгрудившись у руля баркаса и подняв бокалы с вином. Отпуск этот откровенно не удался: Лютер был отчужден и погружен в себя, Зои, напротив, из себя выходила: все сыпала шутками-прибаутками, а сама была на грани нервного срыва.
Лютер спросил:
— Неужели это была наша последняя вылазка?
— А ты попробуй вспомнить, где же мы еще были…
Сказать Лютеру было нечего. Зои снова заговорила:
— А уж какие мы обещания друг дружке давали: как заживем, как будем путешествовать. И чтобы все время вместе. И как же все так обернулось, что ничего из этого не сбылось?
Он лежал на спине, вслушиваясь в льдистый шорох дождя. Затем повернулся, оперся на локоть.
— Ты счастлива? — спросил он.
— Если честно, то нет. А ты?
Сердце колотилось у него в груди.
— И вот так у нас каждый божий день, — горько подытожила она. — Разговаривать и то не можем толком. А я хочу видеть тебя чуточку больше. И еще я хочу, чтобы мы действительно выглядели как семейная пара.
— Да я тоже этого хочу, — сказал он. — Но знаешь, если самая большая проблема в том, что мы хотим больше времени проводить вместе, то это… это не так уж и плохо, верно? Во всяком случае, не сравнить с тем, как обстоит дело у других.
Зои пожала плечами.
Лютер любит свою жену. Она та самая соломинка, за которую он хватается. Удивительно, но ему очень трудно говорить с ней об этом. Когда он пытается это сделать, Зои смущается: она смеется и строит удрученную гримаску.
Тем холодным утром он запретил себе думать о мертвом ребенке и, облокотившись, как и она, на руку, сказал:
— Так что же ты предлагаешь?
— Уходим на год от дел, — сказала она. — А чтобы покрыть ипотеку, дом сдаем в аренду.
— Я не хочу, чтобы в моем доме жили посторонние.
Она нетерпеливо хлопнула его по руке.
— Дай мне закончить! Могу я, по крайней мере, договорить?
— Извини.
— Хотя сказать больше особо и нечего. Просто берем, пакуемся и едем.
— И куда?
— Да хоть куда. Вот ты, например, куда хочешь?
— Не знаю.
— Но хоть куда-нибудь ты хотел бы?
— В Антарктиду.
— Ну и ладно, — кивнула Зои, — в Антарктиду так в Антарктиду Туда можно долететь из Южной Африки или Новой Зеландии. Я даже думаю, что это не так уж и дорого. В самом деле. Не дороже денег.
— Ты серьезно?
— Серьезней некуда.
Он сел и почесал в затылке, чувствуя, как внезапно проникается этой идеей.
— Знаешь, а меня всегда тянуло в Новую Зеландию, — сказал он. — Сам не знаю почему.
— А мне хочется в Турцию, — призналась Зои. — Турция — это здорово! Давай туда?
— Меня пляжи как-то не прельщают.
В самом деле, что уж тут интересного — сидеть на солнце и чтобы все, кому не лень, пялились через плечо в твою книгу.
— Будешь почитывать себе в отеле, — сказала она. — А встречаться можно и за обедом. А потом — сиеста, любовь-морковь… А вечерами — театр.
— Я вижу, ты все уже продумала.
— Ну да. Правда, паспорт твой придется подновить.
— В самом деле?
— Срок годности истек.
— Серьезно? Когда?
— Два с половиной года назад.
Он замотал головой:
— A-а, ладно. Ну и хрен с этим со всем! Давай так и поступим.
Она рассмеялась, стиснула его в объятиях, и они занялись любовью так, будто уже были в отпуске.
Это было без малого год назад. И вот теперь Лютер, совершенно измочаленный, стоит на своей кухне в шесть часов утра и с мутной от бессонницы головой ставит на столешницу две чашки с мюсли: ночной перекус ему, завтрак ей.
— Я как раз собирался ее сегодня спросить, — говорит он, имея в виду свою начальницу, суперинтенданта уголовной полиции Теллер.
Большой и указательный пальцы Зои изображают говорящий рот: бла-бла-бла. Мы это, дескать, уже слышали. Лютер берет свою чашку с мюсли, поворачивается к жене спиной и, отправляя в рот хлопья, начинает мощно хрустеть ими.
— Понимаешь, в чем дело, — произносит он, не переставая жевать, — Йену здорово перепало. — Он наслаждается моментом тишины, немного стыдясь этого своего козыря.