Спал Патрик в парке. Он делал это и раньше, когда Генри бывал не в духе.
Этот парк — самое большое открытое пространство во всем Лондоне. Здесь все равно что попадаешь в другую эпоху. Болотца, заросли папоротника, древние раскидистые дубы, оленьи стада… А еще тут водятся барсуки и даже — вы не поверите — попугайчики: птицы с несуразно ярким оперением и румяно-розовыми клювами.
Патрик плетется домой, неся в мешке кроликов для своих собак.
До того как обосноваться здесь, они с отцом где только не побывали. Какое-то время даже жили за границей — во Франции, кажется. Хотя точно сказать затруднительно. Патрик был совсем еще мал, а общаться ему разрешалось только с Генри; на всех остальных был наложен запрет.
Годы были длинные, но не сказать чтобы уж очень несчастливые: всегда находилось что-нибудь, чем можно заняться. И все это время они были с Генри только вдвоем — слепящие вспышки отцовской любви, холодный свет отцовского гнева.
Патрик входит в дом и застает Генри в гостиной. Отец в дрянном настроении, и это бросается в глаза. Когда у Генри проблемы, внутри его можно различить нечто безобразно скорченное. Патрик думает, что это демон. Он дурно сложен и коряв, и от него так и пышет яростью и лютой злобой.
В дверях Патрик настороженно замирает: а вдруг, не ровен час, еще одна взбучка с битьем?
— Пап, что-то не так? — робко спрашивает он.
Генри поднимает глаза. Ростом отец невелик, темные волосы аккуратно уложены. В глазах тяжелая смурь.
Вместо ответа, он хватает пульт и вылавливает в телевизоре повтор новостей.
— Ты только глянь, — бурчит он. — Глянь на эту хрень.
На экране Патрик видит угрюмого на вид полицейского в черном, с широченными плечами. Он сидит за длинным столом, а по бокам — полисмены в форме, судя по всему старшие по званию.
— Вот, сейчас, — с едким сарказмом говорит Генри, — сейчас снова начнет. Слушай.
Полицейский на экране говорит о том, как ему жаль Генри:
— …Мы понимаем, что вы охвачены эмоциями, и хотим вам помочь. Мы хотим поговорить с вами и будем прилагать к этому все усилия…
Патрик чувствует, как его от головы до ног охватывает холод.
— Вот суки! — дрожащим от слез голосом говорит Генри. — Суки поганые, и больше никто. Ты глянь на них! Да с кем они, мать их так, разговаривают, а?
Это видео Генри вылавливает из эфира и просматривает еще дважды, беззвучно шевеля при этом губами, будто суфлируя. Патрик так и стоит не двигаясь в дверном проеме.
— Они жалеют меня? — вкрадчиво, с искаженной улыбкой спрашивает Генри. — Меня — жалеют? Да они просто пытаются сбить меня с толку. Пробуют меня вычислить. Да кто они такие, а? Кто эти суки такие, чтобы жалеть меня?!
— Не знаю, — растерянно произносит Патрик.
— Ну, я им устрою, — качает головой Генри. — Ох, устрою! Грязные суки…
Генри лезет в застекленный шкаф и, пошарив, вынимает оттуда одноразовый мобильник, еще в коробке. Коробку он нетерпеливо вскрывает, сдирает с телефона пузырчатую упаковку и вставляет батарейку. Куски упаковки он вминает в магазинный пакет «Теско», готовый к тому, чтобы его скинули в чей-нибудь мусорный бак.
Все это время Генри вполголоса певуче приговаривает:
— Я вам устрою, суки, устро-о-ю. Вычислять — меня! Ох, устрою…
Зарядив телефон и проверив бумажник, Генри переоблачается в элегантное серое пальто с черным замшевым воротником. На ногах у него стильные туфли с квадратными носками, но выглядит он точь-в-точь как щуплый драчливый петушок. Патрику больно на все это смотреть.
Генри решает ехать с сыном в Гайд-парк — там не так много камер видеонаблюдения. Эти камеры он ненавидит лютой ненавистью. Иногда говорит, что не мешало бы куда-нибудь уехать — в какую-нибудь страну, где разглядеть тебя не так-то просто.
Патрик с Генри приезжают в Гайд-парк и усаживаются на укромную скамейку. Генри набирает на телефоне номер радиостанции и дает волю своим словам и чувствам.
Глава 14
П и т Б л э к: Мы в эфире?
М э г г и Р е й л и: Вы в живом эфире на «Лондон ток Эф-эм».
— Хорошо. Я слышал в новостях, что этот полицейский рассказывал обо мне на пресс-конференции. Он лгал обо мне, тот полицейский. Поэтому скажу вам вот что: я хочу, чтобы он извинился. Как подобает. Хочу, чтобы он принес мне свои извинения за ту ложь, которую обо мне распространяет.
— Какая же это ложь? Насколько я могу судить…
— Что меня нужно пожалеть. Что мне больно. Мне не больно. Я пытался помочь. Помочь этой малышке. И тут он вылезает на экран и фактически меня оскорбляет. Знаете, с меня достаточно. Более чем. Я сыт по горло всем этим дерьмом и этими гнидами, которые возомнили, что могут разговаривать со мной, как им заблагорассудится. Я желаю, чтобы передо мной извинились. Причем публично.
— Пит, я не думаю, что это произойдет. Не думаю, что полиция станет перед вами извиняться.
— Лучше ей это сделать.
— Что вы имеете в виду?
— Мне нужен этот полицейский на проводе, и мне нужно от него извинение. Я знаю, что сейчас они слушают меня. Знаю, что этот звонок отслеживается. Думают, они там все такие умные, такие сметливые. Все из себя белые и пушистые. Так вот, меня они достали.
Тишина в ответ.
— Или они извинятся, или то, что произойдет дальше, целиком будет на их совести.
— Что это значит, Пит? Что именно произойдет дальше?
— Не мне это говорить. Единственное, чего я хочу, чтобы полиция прибыла сюда, на радио, на вашу передачу, и принесла извинения за то, что было сказано обо мне.
— Пит, вы сами, добровольно, сознались в убийстве двоих людей…
— И что? А все эти шлюхи, наркодилеры, а? Как ведут себя они? Все эти вандалы, и наглые черножопые рэперы, и вся эта безработная шваль на пособиях? Все эти отбросы, подонки, все эти поколения паразитов в своих загаженных, облезлых, жутких муниципалках? Им почему-то все сходит с рук, все их убийства. Полиция смотрит на них сквозь пальцы, разве не так?
— Пит, я не уверена…
— Если передо мной не извинятся, я сделаю это снова.
— Что, что вы сделаете снова?
— Вы знаете, что я имею в виду.
— Нет, извините, но мне кажется, Лондону нужно, чтобы вы все предельно конкретизировали. Наш город должен знать с полной ясностью, что именно вы имеете в виду.
— Что ж, и скажу. У меня есть ключи ко всем вашим домам. Ключи от всех домов в Лондоне. И если передо мной не извинятся как следует, то я пройдусь по всем этим мамашкам, и папашкам, и их детишкам. Сегодня же ночью войду к кому-нибудь в дом и вскрою им брюхо, выжру их внутренности — и буду вот так трахать их и жрать, понятно? Теперь врубаетесь? Что, жалко вам меня, а? Не слышу, мать вашу! Что, по-вашему, болит у меня сейчас душа? А? Да вы все паршивые лживые суки, понятно? Теперь понятно, что я с вами сделаю?!
Роуз Теллер кликает мышью на «паузу».
— Ладно. Этого, я думаю, достаточно.
Лютер отодвигается на стуле, мельком глянув на Корниша.
— А еще там что-нибудь есть?
— С минуту, не больше. Живой эфир они, понятно, загасили.
— Еще одна минута?..
— …Благовеста, само собой, — говорит Теллер. — Суки те, суки эти…
— Надо бы дослушать.
— Дослушаешь, если хочешь, у себя на рабочем месте. А я как-то уже наслушалась.
— Место засекли?
— Гайд-парк. Два с половиной квадратных километра парковой зоны. Ограниченность видеослежения. Тысячи людей бродят во всех направлениях. С таким же успехом он мог звонить с Луны или с метеоритного пояса.
Корниш шумно вздыхает и закатывает рукав. Затем отчего-то передумывает и снова его расправляет, застегивая манжет на пуговицу.
— Как думаете, он ее выполнит, эту свою угрозу?
— Да, выполнит, — отвечает Лютер. — От себе подобных он ничем не отличается. Та же претенциозность, чувство собственной важности, одержимость собственным «я». Он даже не терпит мысли, чтобы о нем думали как о слабаке. Ему больше по душе, чтобы его ненавидели, а не жалели. А еще лучше, чтобы страшились.
— М-да, — говорит Теллер. — Если раньше у нас с пиаром были проблемы, то теперь его хоть отбавляй. Мы его можем отыскать до вечера?
— Как? — грустно усмехается Лютер. — Скажите, и я это сделаю.
— Мне откуда знать. Это ты у нас волшебник. Сделай свое дело, сыпни волшебного порошка.
— Ладно. Тогда дайте мне сделать то, чего он просит. Пустите на телевидение, на радио, еще куда-нибудь — поизвиняться.
— Этому не бывать, — сразу говорит Корнит.
— В Лондоне есть семья, которая может завтра не увидеть рассвет, если я этого не сделаю. Причем он ее уже наверняка присмотрел.
Лютер в общих чертах рассказывает, что поведал ему Бенни о слежке через Facebook. Корниш и Теллер слушают, мрачнея на глазах.
Затем Корниш задает вопрос:
— Но если мы дадим этому подонку то, чего он хочет сегодня, что он потребует от нас завтра? И что, это мы ему тоже дадим? И если да, то какие аппетиты у него проснутся послезавтра? А послепослезавтра и так далее?
Лютер сникает, понимая, что Корниш прав.
— Отстраните меня от дела, — неожиданно предлагает он.
— Не понял?
— Этого может хватить, чтобы он успокоился.
— А если нет?
— Мы насчет этого уже дискутировали. Шантажу поддаваться нельзя. Более того, нельзя даже показывать, что мы на это ведемся.
— При всем уважении к вам, шеф, но ведь надо как-то отреагировать. Дать ему хоть какой-то ответ.
— Если мы пойдем у него на поводу, — продолжает Корниш, — то дадим зеленый свет всем шизоидам и, будьте уверены, они ринутся за ним потоком. Психопатам нельзя давать доступ к СМИ, чтобы они оттуда контролировали расследование своих преступлений.
— В перспективе — да, абсолютно с вами согласен. Но на ближайшее время это единственная тактика, которая мне приходит в голову. Нужно опубликовать заявление, что моя работа как следователя приостановлена, а от текущего расследования я отстранен. Словом, вывесите меня на просушку.