— Я.
— Детектив Лютер отстранен от дела из-за напряжений в ходе расследования?
— Старший детектив Лютер от дела не отстранен.
— Вы думаете поддерживать старшего детектива Лютера?
— Безоговорочно.
— Вы уже составили психологический портрет убийцы?
— Без комментариев.
— Что известно об убийце? Совершал ли он злодеяния прежде?
— Без комментариев.
— А не поздновато ли вы спохватились?
— Не понимаю вашего вопроса.
— Верите ли вы в своего старшего следователя по делу?
— Безгранично.
— Тогда где же он?
— Скажем так: он занят.
— Он отстранен от дела?
— Нет.
— А может, именно так и следовало поступить?
— Нет.
— Не делаете ли вы ошибку, отказываясь принести Питу Блэку извинения?
— Нет, ни в коей мере.
— Скольким лондонцам нынешней ночью грозит опасность из-за сомнительных оперативных решений, принятых детективом Лютером?
— Если кому-нибудь из лондонцев и грозит опасность — я подчеркиваю, если, — то это только из-за человека, назвавшего себя Питом Блэком. Еще раз настоятельно призываю лондонцев заглянуть в свои умы и сердца, посоветоваться с совестью. Если вы знаете, кто этот человек, то очень прошу вас: свяжитесь с нами по горячей линии.
На этом все. Благодарю вас, дамы и господа, и желаю вам хорошего дня.
Пока Корниш и Теллер ведут диалог с переполненным конференц-залом, Лютер и Хоуи вплотную сидят у стола Бенни Халявы.
— Прочесал Сеть, — докладывает тот, — прошерстил весь список лиц, совершивших сексуальные преступления. Имена, фамилии…
— Кого-нибудь облюбовал?
— Нет. Поэтому я отклонился немного в сторону и пошел, держа нос по ветру.
— И как далеко ты зашел?
— Да вот взбрела такая мысль в голову: а что, если все эти годы вне радара, так сказать, наш Пит детей и не похищал вовсе, а попросту их покупал? — Бенни показывает Лютеру чей-то фотоснимок из досье. — Смотрите, это Василе Сава. Торговец детьми. Организовывал незаконные усыновления, экспортируя младенцев со всей Восточной Европы. Так что если кто-то пытался купить или сбыть ребенка в Лондоне, то не исключено, что он был знаком с Савой.
— А чем именно он может нас интересовать?
— А тем, что когда этого Василе арестовали и вскрыли его базу данных, в списке клиентов у него значился некий Мистер Торбалан. Как раз одно из имен того малого, который ворует плохих детей.
— Молодчина, Бен! — Лютер хлопает Халяву по плечу. — Где он, интересно, обитает?
Бенни подает распечатку.
— Возьми с собой освежитель, — рекомендует он. — Да еще и чеснок не помешает, с распятием в придачу.
Билл Таннер смотрит послеобеденные новости, потому что так он делает всегда. С удивлением он видит копа, который давеча заходил к нему ужинать, а теперь, гляди-ка, сидит сгорбившись за столом на каком-то человеческом сборище, и вид у него такой потерянный, все равно что загнанный.
Биллу его жалко — как-никак, а парняга-то приличный, да и вообще грустно смотреть, когда большого человека заставляют выглядеть мелким.
Билл переключает еще пару каналов, но там все та же блажь. Пробует «Радио-2» — опять ерундистика. Билл слушает обрывки сообщений и понимает, что речь идет о чем-то действительно ужасном. История, которую и слушать-то не надо бы, — еще одно свидетельство, что этот поганый мир катится в тартарары.
Хорошо, что Дороти этого уже не застала.
При мысли о ней снова разыгрывается трясучка в коленях. Видно, от одиночества… хотя что это еще за слово такое — «одиночество». Какое-то глупое и слащавое или, как там нынче говорят — попсовое, для какого-нибудь там, язви его, Энгельберта Хампердинка со товарищи. Совершенно несопоставимое с той немочью в нутре и ногах, особенно в верхней их части. Билл знает, что если сидеть расслабившись, то она, треклятая эта немочь, поползет по спине вверх, к затылку, а сам он разнюнится, расплачется, все равно что дитя малое. Тьфу ты, аж сказать кому стыдно. В такие минуты Билл видит, что дом у него зарос грязью и провонял сыростью. Вздохнув, он стаскивает с крючка на кухонной двери поводок и ошейник. А уж Пэдди-то как рад! Пляшет, юлит, с ума сходит по прогулке…
Билл прошаркивает к вешалке, надевает свою бессменную серую ветровку с вязаными манжетами и старенькие мягкие мокасины. Он застегивает молнию ветровки под самый подбородок и натягивает шерстяную шапочку с помпоном, подаренную когда-то Дороти.
И они с Пэдди выходят на улицу.
Скорее не выходят, а выбираются: Биллу требуется палочка, к тому же одна рука у него все еще в гипсе. Поэтому петлю от поводка он закидывает прямо на гипс и слегка обматывает ею руку. Хорошо еще, что у Пэдди возрастной артрит бедер (у йоркширов такое бывает), а потому его вполне устраивает семенить у Билла возле ноги, которую он время от времени пытается, обхватив лапками, беззастенчиво наяривать. Храбрец, нечего сказать…
Было время, когда вот этот самый Пэдди вводил Билла в смущение. Собака-то была, честно говоря, не его, а Дороти. Такой пес явно ему не подходил: мужчине нужен товарищ, а не сварливый пустобрех из породы мелких злыдней с глазками навыкате, кривыми ножками и хилыми грудками, каких нынче почему-то облюбовала молодежь. Когда Билл был молод, собаками, внушавшими почтение и боязнь, были немецкие овчарки и доберманы.
В шестидесятые — семидесятые годы, работая на погрузке, они с товарищами рассказывали друг другу байки о свирепых собаках. Псы, что фигурировали в этих рассказах, были неизменно черные или пегие.
Но те собаки были смышлеными, и у них была стать — даже у какого-нибудь недоростка-эльзасца в глазах светился ум, потому-то он и состоял на службе в полиции. А взять доберманов — их ведь не зря использовали в качестве сторожевых собак. Эти мускулистые твари — отменно зубастые, с мощной грудью — смотрелись ни дать ни взять как звероватые мужья-тираны, во всяком случае ничуть не хуже.
Билл с Пэдди бредут, семеня и пришаркивая, но в целом ничего себе. Билл по пути заглядывает к мистеру Пателю приобрести «Рэйсинг пост» и пачку «Ротманс», после чего парочка направляется в сторону Уильям-Хилл.
Даже букмекерские конторы и те уже не то, что прежде. Раньше, бывало, это были пусть не ахти как обставленные, но компанейские и развеселые места, где собирался рабочий люд, всякие там таксисты, разные забулдыги. Билл туда заскакивал сразу после смены, еще дотемна, пока Дороти была на работе. Тратил фунт-другой, приходил домой и укладывался на боковую. Затем немного прибирался, так что Дороти всегда приходила в чистый дом (хотя в пабе об этом, понятно, лучше было не заикаться). Все же у Билла была флотская закваска, он любил, чтобы все было аккуратно, а вещи лежали по местам, — Дот, случалось, работала допоздна и домой приходила без рук без ног.
Стиркой Билл никогда не занимался, а из еды сроду не готовил ничего, кроме тоста с яйцом для ребятишек, если Дот прибаливала. Чаще он посылал их в ту кафешку при кинотеатре, где они уминали по доброй порции рыбы с жареной картошкой, и все это под киножурнал «По стране» (эх, Сью Лоули, где-то сейчас твои ножки?![6]).
Зато он с удовольствием пылесосил, прибирал после завтрака со стола, стирал специальной тряпочкой пыль, натирал полы, заправлял постель (особую гордость у него вызывала натяжка простыней — туго, как барабан). Билл мыл стекла, в хорошую погоду мог повозиться в саду; примерно час проводил на арендованном огороде и к чаю возвращался домой.
Иногда он думает о том, что весь этот мир, который состоял из черно-белого ТВ на трех каналах, Сью Лоули с ее ногами, приличных букмекерских забегаловок, сэндвичей с яичницей, пабов без блеющей весь день на ухо мерзкой музыки, — весь этот мир ушел безвозвратно, как женщины в шляпках и турнюрах.
Билл по-прежнему иной раз ставит по нескольку фунтов, смотрит отдельные скачки. Он не выигрывает ни пенса, но все равно получает от этого удовольствие.
Старик выходит наружу. Бедняга Пэдди привязан к фонарному столбу. Лапки трясутся от холода и ужаса, что его оставили. На Билла он смотрит снизу вверх чуть ли не с молитвенным облегчением. Билл чувствует себя немного виноватым.
— Прости, дружок, — говорит он. — Я, наверное, слишком долго шатался.
Слышит ли их кто-то при этом, Биллу наплевать. Старый хрыч разговаривает со своей такой же старой псиной, и пусть все идут лесом. И хотя у него это получается не просто и не сразу, Билл все же нагибается и подхватывает прыгнувшую собачонку в свои объятия. Малыш Пэдди, свернувшись калачиком, крепко прижимается к груди старика.
Рядом останавливается проходивший мимо юнец-сикх с первой курчавой порослью на скулах.
— Ты в порядке, кореш?
Когда Билл был в возрасте этого сопляка, у него не то чтобы духу, даже ума не хватило бы, чтобы вот так взять и назвать старшего, а уж тем более пожилого человека корешем. Да у него скорее бы язык отсох. Хотя парень при этом неуважения вовсе не выказывает, скорее наоборот.
И Билл отвечает:
— Да, спасибо, кореш, со мной все замечательно.
Тринадцать и восемьдесят пять, осел молодой и старый называют друг друга корешами — вот дружба-то, а?
— Ты уверен? — переспрашивает юнец.
— Задубел немного, а так все в порядке, — отвечает Билл.
Юнец несколько растерянно кивает и проходит мимо.
Билл направляется домой. Он уже изрядно обессилел, ноги подкашиваются, надо бы проглотить пару таблеток.
Тем не менее он рад, что вдохнул свежего воздуха. Пэдди легок, как пичужка; свернувшись у Билла на груди, песик излучает безмятежную радость просто оттого, что с ним хозяин.
Билл почти уже у своего дома, когда из прохода между двумя многоэтажками появляются двое битюгов. Один из них — белый, повыше, с крашеными волосами и в кожаной куртке — Ли Кидман. Второй, кругломордый, азиатского вида, Бэрри Тонга — мешковатые джинсы, клоунские кроссовки, голова повязана какой-то тряпкой — то ли носовой платок, то ли еще что-то.