едил ее запах — ощущения, усиленные его тайным знанием о ней (бледные контуры бикини на ее коже) и то, как она, вероятно, ведет себя при оргазме. Вначале судорожно сгибаются ее ступни, а мышцы ног отвердевают; все тело приподнимается от напряжения, волной идущего от туловища к шее и голове, лихорадочным румянцем проступающего на лице. Затем ее живот изнутри сладко щекочут своими крылышками бабочки — настолько нестерпимо, что она прикусывает губу, наддает и сжимает в порыве ягодицы, тихонько, придушенно при этом попискивая. А когда все кончается, она, вероятно, разражается азартным, лучистым смехом эйфории, какая обычно бывает у людей, с облегчением покидающих кабинки американских горок.
Дойти до приветственного обмена кивками с Ричардом Генри никак не удавалось, несмотря на то что он разъезжал на одном с ним поезде так же добросовестно, как и на поезде с Клэр.
Чем больше он узнавал Ричарда, тем меньше ему нравился этот человек. Клэр была безупречна, а вот Ричард — нет. Он напоминал ярко-зеленое яблоко, которое при хрустком надкусывании оказывается суховатым и вяжуще-мучнистым на вкус.
Ричард, по мнению Генри, был какой-то деревянный. Не было в нем ничего интересного — ни слов, ни мнений, которыми бы он отличался от выбранных наугад мужчин его возраста, класса и этноса.
Ричард был просто скучен. Даже то, как он трахался, наверняка быстро приедалось. Генри был уверен, что, обрабатывая языком промежность Клэр, Ричард тоскливо смотрел в потолок и жалел о времени, потраченном на доведение партнерши до оргазма.
Однажды вечером в Сохо Генри проследовал за Ричардом в один из баров и увидел, что он там встретился с другой женщиной. Оба набрались на глазах у Генри, и Ричард положил ей руку на колено. Потом они целовались через стол.
Генри до сих пор иногда прогуливается по улице, где жила Клэр. А когда у него хорошее настроение, он забредает в Сохо, в какой-нибудь из тамошних кабаков, куда имел обыкновение захаживать Ричард.
Нередко Генри мечтательно задумывается, что же с ними сталось, нашли ли оба свое счастье в этой жизни. Иногда он представляет, как рука другого, уже неведомого ему мужчины заныривает в те самые розовые трусики и проскальзывает туда, внутрь. При этом Генри вкрадчивым теплом окутывает ностальгия.
Но что ни говори, Ричард и Клэр оказались для него прекрасным ориентиром в поисках совершенства. Сполохи первых впечатлений ослепляют, но надо неизбежно пройти через их чудесную свежесть, через страстную увлеченность, что сродни легкому умопомрачению. И при этом надо вникнуть, изучить все настроения, все привычки и склонности твоих избранников, хорошие и дурные.
На сегодня их у Генри шестнадцать — этих самых лондонских пар; у одних есть дети, у других нет.
В миниатюрном сейфе под лестницей он хранит ключи от их домов и квартир. Время от времени ему нравится забираться к ним и прогуливаться, похаживать вокруг, пока они спят. Он любит их фотографировать, снимать на видео. Можно и помастурбировать, хотя понятно, свою ДНК Генри больше где попало не разбрасывает.
Генри знает, как можно попасть в чужой дом, оставаясь при этом незамеченным. Он начал заниматься этим много лет назад, задолго до того, как появился на свет Патрик.
Сейчас он вынимает из потайного места ноутбук и подключает его. Сидя на диване рядом с Патриком, мышью прогоняет весь список.
Патрик сидит нахохленный, на слова отзывается неохотно — дуется, должно быть, из-за недавней вздрючки. Ладно, пускай…
Свой выбор Генри делает быстро — Далтоны. Мужественный папаша. Красотка-мамочка. Лапочка-доченька. Ах, шалунья…
Собственно, выбор он сделал задолго до того, как раскрыл ноутбук. Просто для него это своего рода ритуал.
Патрика он отсылает наружу — готовить все к выезду.
Глава 16
Кэтлин Пирс — тридцать два, и вот уже пять лет, как она служит доброй самаритянкой. Стала ею спустя несколько месяцев после того, как Меган Харрис покончила с собой. Близкими подругами они с Меган не были, просто знали друг друга еще с университета. Пересекались в основном на свадьбах, днях рождения да на каких-нибудь девичниках и вечеринках у общих знакомых. Однажды вместе, в компании еще пяти-шести человек, провели выходные в Фалираки.
Кэтлин даже подумать не могла, что Меган так несчастна. Сама относилась к ней с благоговением и даже с некоторой опаской: Меган была настолько же безрассудна, насколько обворожительна.
После ее похорон Кэтлин стали одолевать раздумья — а не выглядела ли Меган действительно несколько поникшей и отстраненной на каком-нибудь из тех бесшабашных девичников? Или же все дело в ее, Кэтлин, чувстве вины? Кэтлин знала, что память о самоубийцах имеет свойство пятнать оставшихся чувством вины; что те, кто остался жить, начинают выискивать, а подчас и выдумывать знаки и предвестья беды, которых на самом деле не было и быть не могло.
Однажды вечером Меган вернулась с работы и приняла огромную дозу снотворного. Наутро соседка по квартире застала ее в кровати бездыханной. А спустя восемь дней Кэтлин сидела на жесткой церковной скамье в новехоньком траурном платье и черных туфлях, которые немилосердно жали. Сидела и оцепенело глядела на гроб.
Больше всего ее угнетала сама непоправимость произошедшего, нечто такое, от чего бесприютно веяло вечностью: вот так запросто взять и упорхнуть из мира, исчезнуть, как мыльный пузырь, — бац, и нет тебя.
Мир сделался зыбким, утратив свою достоверность. Кэтлин погрузилась в состояние, обычно именуемое умеренной формой депрессии. Все вокруг казалось декорациями к некоему фильму, а люди — в том числе и знакомые — актерами в нем. Глядя из окна пятого этажа на затянутую пеленой дождя панораму Лондона, Кэтлин вяло думала: «Вид-то какой… натуральный».
После нескольких беспросветных месяцев она решила: с этим надо что-то делать, и делать нужно что-нибудь хорошее. И вот она здесь, отвечает на звонки по телефону доверия, неся волонтерскую вахту три раза в месяц.
Сейчас пять тридцать восемь пополудни. На том конце провода рыдает молодой человек. Когда Кэтлин участливо спрашивает, о чем он хотел бы поговорить, молодой человек ноет в трубку:
— Я насчет папаши звоню. Мне хочется его убить, зарезать, зарубить, к чертовой матери!
— Что ваш отец делает такого, что вам приходят в голову подобные мысли?
На том конце провода долгая пауза. Наконец ее собеседник произносит:
— Это он взял ребенка, ту девочку. Эмму. Это все он. Надо сказать, что звонки от психопатов поступают сюда довольно часто. В глубине души вы это знаете, но все равно приходится реагировать на них с определенной долей серьезности, потому что… а вдруг вы ошиблись?
— Малышка Эмма? — произносит Кэтлин.
— Я сидел, ждал в машине. Позвонил в полицию, но их сроду не дождешься. Она была вся лиловая, извивалась. А затем ей стало плохо. По-настоящему плохо, и он не отвез ее в больницу.
Кэтлин изо всех сил пытается держать себя в руках.
— А как вы это восприняли?
— Да я просто чуть с ума не сошел. Башка пошла кругом. Я его хочу убить, правда. Куда как легче было бы, если б я его просто порешил.
У Кэтлин холодеют руки.
— Там есть семья, — продолжает звонящий. — Далтоны. Так вот, они ему нравятся.
— Нравятся чем?
— Своей девочкой. У них есть дочка. Он хочет от нее наделать детей. Говорит, что никогда не пробовал с девственницей. А она еще маленькая совсем. Ей всего одиннадцать.
Кэтлин чувствует, что может сейчас вырубиться: перед глазами все плывет, как будто взлетел уровень сахара в крови. Руки-ноги коченеют, слабеет голос. Так бывает у пассажиров во время резкой посадки самолета…
Добрые самаритяне на телефоне доверия никогда не звонят в полицию, что бы там ни несли в трубку их визави: это нарушает пункт об абсолютной конфиденциальности. А еще им категорически запрещено что-либо советовать. От Кэтлин же сейчас требуется не просто совет, а прямое указание.
Говорит ли ее собеседник правду или обуян безудержной фантазией, ей нужно удержать его на линии, а самой успеть дозвониться до службы «999» — чтобы его забрали, ради его же собственного блага.
Она затравленно озирается, оглядывая безликие столы и склонившиеся над ними головы.
— Я ненавижу его, — назойливо повторяет молодой человек. — Ненавижу. И не знаю, что мне делать.
— А что вы должны были делать?
— То, что он мне говорит. Вспарывать.
— Что значит «вспарывать»? Кого?
— Их.
— Зачем?
— Потому что надо.
— Почему надо?
— Потому что он мой отец.
Кэтлин оглядывается через плечо, взглядом призывая начальника своей смены, Мэтта, — коротыша с пушистым ореолом реденьких волос и родимым пятном на лбу.
Тот пододвигает стул и тихо усаживается рядом, явно желая поддержать ее своим молчаливым присутствием. Внезапно Кэтлин осознает, что с работой своей не справляется.
— Я не хочу этого, — бубнит голос в трубке. — Я не знаю, что мне делать.
«Не делай этого!» — вопит она, но всего лишь про себя.
На нее смотрят невозмутимые глаза Мэтта.
— Мне пора, — говорит этот парень. — Я в гараже, с собаками. Он идет. Все, мы выходим.
Прежде чем Кэтлин успевает что-либо произнести в ответ, связь обрывается. Пустота на линии оставляет гнетущее впечатление. Так всегда бывает, когда случается что-нибудь очень скверное. Эта пустота нависает над ней, сгущаясь как облако.
Мэтт уводит Кэтлин в кабинетик наверху. Там она сидит, сжав руками кружку и мрачно дуя на чай.
— Как так можно? — то и дело вскидывается она. — Почему нельзя никому об этом сообщить?
— Потому что это вне наших полномочий. Наш обет перед абонентами — сохранять полную конфиденциальность.
— А если он говорит правду? Что, если действительно существует такая семья, Далтоны, или как их там? А он их возьмет и перережет?
— Кэйт, я понимаю твое состояние…
— При всем к тебе уважении, Мэтт, сейчас я в этом сомневаюсь.