— Хочу, и даже очень. Прошу вас, расскажите.
Она детским движением склоняет голову набок и, выпятив нижнюю губку, говорит:
— Как же мне здесь надоело.
— Могу себе представить.
— Просто проходу нет от лесби, которые готовы на меня наброситься. А еще антенщики по ночам пялятся через дырочки. Их же не зря антенщиками кличут. Так и слышно, как они пыхтят там, дроча. На моей двери каждое утро засохшая сперма — можно ногтем отколупывать. Да еще все это сучье на меня крысится. Завидует, ревнует. Вещички тырит, угрожает. Иногда и локотком в бок норовят ткнуть, пока никто не смотрит.
— Мне очень жаль, что вам здесь не по душе.
Сморщенный в гримаске обиды бутончик раскрывается в игривой улыбке, от которой у викторианской Венеры приподнимаются уголки губ.
— Послушайте, — говорит Лютер. — У меня на все это нет времени. Полный цейтнот. Я бы не сидел здесь перед вами, если бы положение не было действительно отчаянным. Так что же вы хотите?
— Доступ к Интернету.
— Этому не бывать, с учетом правонарушения, за которое вы отбываете срок.
— За мной можно надзирать. Я хочу хотя бы читать почту. А еще я кисок люблю. И керамику.
— Извините, но боюсь, что никак.
Улыбка становится шире, обнажая желтоватые зубы. Лютер с тоской думает о том, что если у него когда-нибудь и получится заснуть, то его сны будут осквернены фантомами этой женщины. Мелькает мысль о детях, которым она может являться в снах, но эту мысль он упрятывает подальше, в самую сердцевину своего сознания.
Затем Лютер со значением смотрит на свою пятерню, * распластанную по столу. Не меняя позы, он ждет, пока Милашка Джейн не улавливает направление его взгляда. Тогда он поднимает большой палец, приоткрывая спрятавшийся под ним пакетик кокаина.
— Да ну, — играет глазами Милашка Джейн Карр, — вы мне такого сроду не дадите.
Из дальнего угла на них поглядывают надзиратели.
— Нет, — сверлит его взглядом Джейн, — вы не дадите мне это.
— А я, между прочим, отчаянный, — говорит Лютер.
И незаметно выстреливает в ее сторону пакетиком, который тут же прячется под ее ладонью.
— Будет и еще, — говорит Лютер.
— Что вы хотите?
— Генри Грейди, — напоминает Лютер. — Где он жил?
— Не знаю.
— Где вы встречались?
— Он всегда приходил ко мне сам.
— Как он с вами контактировал?
— Присылал сообщения.
— А по электронной почте?
— По электронной почте никогда.
— Какая у него была машина?
— Тачка как тачка. «Форд фокус» или типа того.
— Цвет?
— Темный.
— Синий? Черный?
Она пожимает плечами.
— Старый? Новый?
— Подержанный.
— Салон аккуратный или неряшливый?
— Прямо как новенький. И запах такой приятный.
— Номера помните?
— Глупыш — ну откуда? На кого я, по-вашему, похожа?
Он улыбается: его так и подмывает ответить.
— Расскажите, чем вы занимались вместе.
— Ну, для начала я прикидывалась социальной работницей. — Милашка делает большие глаза. — Мы стучались в двери и заходили внутрь, как шерочка с машерочкой.
— Заходили куда?
— В дома с новорожденными младенчиками.
— Каким образом он выбирал дома?
— Не знаю. Говорил мне, что занимается этим уже не первый год, все девяностые у него так прошли. Только дома были не такие навороченные.
— Примерное их местоположение помните?
— Так, с кондачка, нет.
— И что вы делали, когда попадали в те дома?
— Просили показать ребенка. Дескать, на родителей поступила жалоба. В общем, пытались наезжать на них.
— А цель какая?
— Забрать ребеночка из дома.
— И как, получалось?
— Ни разу. Никто дальше порога не пускал. Всякий раз у нас бумаг не хватало. Сразу удостоверение начинали требовать, хватались за телефон, всякое такое.
— И сколько таких попыток вы сделали?
— Шесть или семь.
— За какой период?
— Недолго. Недели две. А он все больше и больше распалялся.
— Распалялся?
— Ой, он вообще злюка.
— Почему вы так решили?
— Да потому. Он всех ненавидит. Лесбиянок, гомиков. Черных, пакистанцев, америкосов. Бездомных. Педофилов. Педофилов, наверное, больше всего.
— Педофилов? — Сердце у Лютера на миг замирает. — А как он проявлял свою ненависть?
— Говорил, что любого, кто тронет малолеточку, надо вешать без разговоров. Только сначала нужно прилюдно яйца оторвать.
— А что вы ему на это отвечали?
— А я-то что, я свой первый член отсосала в три года, и надо сказать, это было вкусно.
Лютер смотрит на свои руки. Он чувствует, как безумие этой женщины пропитывает его, что твой трупный запах. Отмыться от этого невозможно. Можно мыться, и мыться, и мыться, но ничего не изменится, пока само не выветрится.
— Вы так ему и сказали? — спрашивает он.
— Да, конечно. Терпеть не могу, когда кто-то гарцует, свысока поглядывая на педофилов. Ведь это же так забавно, так прикольно. Малолетки это обожают.
Он сжимает край столешницы. Медленно считает до пяти.
— Как прореагировал Генри, когда вы ему это сказали?
— Разозлился.
— Насколько?
— Накинулся на меня, как будто совсем рехнулся. Волосы дыбом, орет благим матом, слюной брызжет. Прямо Гитлер какой-то. Вопит, что никакому ребенку это не может нравиться, дети слишком малы, чтобы это понимать. А я ему: «Ну, малы, ну, не понимают — и что с того?»
— А он что?
— Что у педофилов дефективные гены. Что им надо запрещать плодиться.
— Это было сказано только о них?
— Обо всех. Об убийцах, насильниках. Арабах, евреях, черных.
— Их надо….
— …Извести как породу.
— То есть так и сказал? «Извести как породу»?
Милашка Джейн кивает, явно довольная произведенным эффектом:
— Во благо рода человеческого.
— А ну-ка, давайте вернемся немного назад, — говорит Лютер. — Этот ваш спор, где он происходил?
— В его машине.
— И насколько он тогда разошелся? Настолько, что мог вас ударить?
— Нет.
— Вы почувствовали, что находитесь в опасности?
Милашка Джейн улыбается чуть снисходительно.
— Когда на тебя нападает мужчина, — говорит она, — целься по его глазам и яйцам. Неважно, насколько он силен. Глаза и яйца — это его слабое место. Всегда и по-любому.
Она выпячивает грудь и жеманно вытягивает губки.
— Как вы тогда оказались в его в машине?
— Мы ехали в эту самую… в группу помощи. Группу поддержки бесплодных пар.
— Понятно, — кивает Лютер. — Когда он туда вас повез?
— Где-то через годик после истории с социальным патронажем. Он мне сказал тогда, что ставит крест на той затее. Что ребенка, который бы его устраивал, таким образом не найти. Ох уж он и психовал!
— Что значит — «который бы его устраивал»?
— Ну, он же хорошего хотел.
— Стало быть, хорошего?
Она кивает с улыбкой, умиляясь настолько же естественно, насколько Лютер внутренне содрогается.
— Значит, он вас возил на сборы той группы по поддержке борьбы с бесплодием?
— Да.
— И это не казалось вам предосудительным?
— А что тут такого. Он тогда положил глаз на эту пару, как их…
— Ламберты?
— Да, на них. Сказал, что они ходят в группу поддержки, хотя жена у того уже беременна. Генри был на подъеме. Говорил, что это лучший способ сойтись с ними поближе.
— А ну-ка, еще раз. По вашим словам, он положил глаз на ту пару. В каком смысле?
— У него вроде был список людей, от которых он хотел ребенка. Новорожденного.
— Какой список?
— Сказать не могу, не знаю.
— Сколько в нем было пар?
— Не знаю. Мне-то какое дело. Я и не спрашивала. Но знаю, что Ламберты были у него в фаворе. Он был в них вроде как даже влюблен.
— Прямо-таки влюблен? А в кого, в Сару Ламберт? Или в Тома Ламберта?
— Да в обоих. Говорил, что они сплошное совершенство. Показывал мне видео, на котором они трахаются. В темноте, правда, сложно было разобрать, но он говорил, что это они.
У Лютера напрягаются мышцы живота.
— У него есть видеозапись Ламбертов в момент… интимной близости?
Милашка Джейн восторженно кивает.
— Сделанная без их ведома?
— Да их там целая куча. Как она сидит в тубзике, как он бреется. Как они смотрят телевизор, как милуются.
Рука у Лютера начинает подрагивать. Он откладывает ручку.
— Записей была тьма-тьмущая, — увлеченно продолжает Джейн, — причем очень многих семей.
— Семей? Каких именно?
— Откуда мне знать. Он просто хотел показать мне, как они друг с дружкой занимаются любовью. Думал, если я насмотрюсь на нормальных людей за нормальным сексом, как это принято у нормальных, то я и сама сделаюсь нормальная.
— Он так и сказал, «нормальная»?
— Любимое его словцо. Все же на чем-то повернуты, верно? У каждого есть что-то, от чего ему крышу сносит. Он вот был двинут на нормальности. Он обожал быть нормальным.
— Сколько пар он вам показал?
— Точно не помню — десять или двенадцать. Да мне все это было по барабану. Кроме одной пары… Жена там такая крошечная. Бритый лобок, титек считай что и вовсе нет, соски размером с пенни. Сладенькая такая…
— А не было это видео скачано с Интернета?
— Да ну. Он сам снимал.
— Без ведома снимаемых.
— Ну да, само собой.
— И как он их снимал?
— Ему помогал сын.
— Кто помогал?
— Сын.
— Какой сын? Вы что-то раньше сына не упоминали.
— Правда? Ну, значит, забыла.
— Сколько ему сейчас лет?
— Не знаю. Годков двадцать, наверное.
— Вы с ним знакомы?
— Так, пересекались разок-другой. Генри его высаживал по дороге в больницу.
— Где именно?
— Каждый раз по-разному. Не упомню — то там, то здесь.
— Как его звать?
— Патрик.
— Как он выглядит?
— Как выглядит… да не знаю. Парнишка как парнишка.
Озорной огонек в смешливых глазах постепенно тускнеет; разговор явно наскучивает ей. Конец его, судя по всему, не за горами.