Не замечая того, она начинает разговаривать сама с собой, высказывает замечания по поводу приготовления пищи и событий на работе, тихонько проигрывает возможные ситуации на работе.
Лютеру нравится сидеть так, согнувшись над книгой. Он делает вид, будто занят чтением, а на самом деле слушает жену. В такие минуты, погружаясь в поток повседневных мыслей и экспрессивных монологов, он любит Зои отчаянно и страстно.
Позже она, пригубляя вино, листает субботнюю прессу, а Лютер моет посуду — занятие, к которому он относится вполне положительно. Зои как-то раз даже назвала его прирожденным посудомоем.
Сейчас вода в чайнике закипает, а Зои поглядывает на него с холодком. Лютер вымотан. На предплечье у него подрагивает мускул.
— Мне надо было позвонить, — вздыхает он.
— Да, надо было.
— Я был…
— Занят?
«Да, — хочется ему сказать в ответ, — я был на самом деле занят». Но вместо этого он произносит:
— Извини.
Зои наконец снимает пальто, вешает его на спинку стула. Затем обнимает мужа, кладя ему голову на плечо. Он ощущает запах ее волос и кожи и даже то, что она выкурила сегодня сигаретку. Она сделала это, преисполненная чувством вины и боязни за него, нервно вышагивая по заброшенному пятачку для курения возле «Форда и Варгаса», поругивая Лютера вполголоса и ненавидя его из-за страха, который она вынуждена испытывать.
— Надо было мне позвонить, — говорит он, — надо. А я вот замотался. Скверно все вышло.
— Из-за ребенка?
Их глаза встречаются.
— Дети всегда все усложняют.
Она протискивается мимо него, открывает холодильник, достает оттуда початую бутылку вина.
— Я же предлагал, а ты не захотела.
— А сейчас передумала. Так что выпью. Могу же я передумать.
Она наливает себе стакан. Лютер ждет, затем спрашивает:
— Что это значит?
— Ничего.
— Ничего означает всего лишь ничего.
— Значит, так оно и есть. В смысле, ничего.
Она машинально передает ему бутылку с криво воткнутой в горлышко пробкой. Он ставит бутылку обратно в холодильник и захлопывает увесистую дверцу.
Зои залпом осушает бокал и оборачивается к Лютеру:
— Нам надо поговорить.
— Мы вроде бы уже говорим.
— Не об этом. О нас с тобой.
— И что же такое с нами?
— Думаю, ты знаешь. В глубине души ты не можешь этого не знать.
— Знать что?
— Джон, перестань ерничать. Ты же знаешь, что я этого не выношу.
— Не выносишь чего, Зои? Я не понимаю, о чем ты говоришь.
— Об этом браке, — отвечает она.
Ноги у Лютера слабеют, и он вынужден сесть.
— То есть о том, что ты замужем за мной?
— Нет. Я… о том, как мы с тобой живем.
— Не понимаю. Нет, Зои, я правда не возьму в толк, что ты хочешь мне сказать.
— Ты знаешь, о чем я. Я это говорю тебе уже годы. Годы… Причем все громче и громче.
— Ты в самом деле собираешься это сделать? Прямо сегодня?
— Серьезно, Джон: а когда я, по-твоему, должна тебе это высказать?
— Не знаю. Наверное, можно найти более подходящее время.
— А когда оно наступит, это время? Я ведь много раз пыталась это делать, но ты просто никогда не слушаешь. Поворачиваешься всякий раз ко мне спиной, снова и снова.
— Если ты насчет отпуска за свой счет…
— Разумеется, это не насчет этого дурацкого отпуска за чей бы то ни было счет.
— Я тебе говорю — Богом клянусь, понимаешь? Богом! Я подавал запрос. Черт возьми, я даже пытался сегодня уволиться.
— Ты не понимаешь, — перебивает она, — и не слушаешь. Никогда. Ты думаешь, что слышишь меня, а на самом деле — нет.
— Ну ладно, — сдержанно говорит он, — вот он я, слушаю.
— Этот отпуск был не просьбой с моей стороны, — говорит она. — Это был ультиматум.
— Не понимаю, хоть убей.
Она горько смеется.
— Решила посмотреть, выполнишь ли ты обещанное хотя бы раз. А ты этого так и не смог. Говорил, что попытаешься, и все повторял мне это, повторял. Но так и не сделал. И наконец я сказала себе: попрошу его еще раз. И если он снова солжет, я буду знать, что он будет лгать мне всегда. Будет постоянно говорить то, что я хотела бы слышать, день за днем, но все это только пустые слова.
Лютер выглядит уязвленным, и Зои становится жаль его.
— Что бы ты сейчас ни собирался сказать, лучше не говори. Потому что это будет ложь.
Она ждет, что он скажет. Но он вместо слов лишь массирует лоб ладонью. Делает вдох. И произносит:
— Я знаю.
— О чем? — оборачивается она.
— О ребенке.
— Каком ребенке?
— О нашем.
Лютер встает и идет к холодильнику. Открывает емкость со льдом, достает кубик. Натирает им лоб. Талая вода стекает на рубашку.
Он захлопывает холодильник. Его бьет крупная дрожь от ступней до кончиков пальцев рук. Эта дрожь передается и его голосу, за что он себя ненавидит.
— Я нашел тот пластиковый стаканчик, — говорит он, — за корзиной в санузле. Я даже не понял сразу, что это, — подумал, какая-то штука для термометра. Оказалось, что нет. И меня это встревожило. И не давало мне покоя, сам не знаю почему. Надо было, наверное, ту мензурку просто выбросить, так ведь нет же — я таскал ее с собой в кармане чуть ли не целую неделю. А затем вдруг — раз, и все понял. Будто что-то включилось. Я понял, что это такое. Пошел в аптеку, купил там три самых популярных тестера для беременности. Ты оказалась молодцом: взяла самую продвинутую марку. Очень предусмотрительно.
Зои одним глотком опорожняет бокал. Наливает еще.
— Это был мой ребенок? — задает вопрос Лютер.
— Ну а чей же еще, — нервно отвечает она и невзначай опрокидывает бокал.
Оба молчат, пока Зои скатывает комом несколько бумажных салфеток.
— Боже мой, Джон. Почему ты тогда ни о чем не спросил?
— Ждал, когда сама расскажешь.
Зои, закусив губу, вытирает пролитое вино. Набухшие салфетки она скидывает в ведро с педалькой и полусадится на разделочную столешницу. Она оттягивает волосы назад, но, оказывается, их нечем перехватить. Она чертыхается.
Лютер сидит на кухонном стуле, уперев в колени локти. Взгляд устремлен на геометрический орнамент света и тени на кухонном полу: черное, белое, десяток оттенков серого.
— Так что же произошло?
— Ничего. Я его потеряла.
— Почему не сказала мне?
— А как ты думаешь, почему? Ты же вечно занят.
Он болезненно прищуривается, услышав эти неожиданно жестокие слова.
— Послушай, тут и рассказывать-то нечего, — говорит Зои. — Я была беременна, затем началось кровотечение, и вот я уже не беременна. День провела в больнице. Ты в тот вечер и дома не появлялся.
— Я думал, ты сама прервала эту беременность.
— С чего это вдруг?
— Потому что была беременна, и вдруг уже нет. А мне ничего не сказала.
— Ты не давал мне возможности.
— Ты никогда их не хотела. Детей.
— Как и ты… Боже мой! — произносит она сорвавшимся вдруг голосом. — Тот медвежонок…
Зои говорит о большом плюшевом мишке, которого она нашла сидящим в шкафу у Лютера, в самом низу.
— Ты мне сказал, что он для внучки Роуз.
— А что я еще мог тебе сказать? — пожимает он плечами. — Что он для ребенка, от которого ты тайком избавилась?
— Куда ты его дел?
— Какое-то время не знал, что с ним сделать. А затем отвез в благотворительную организацию.
Она встает. Он остается сидеть. Теперь они оба смотрят на игру тени и света на полу.
— Боже мой, — выговаривает Зои. — Что за дерьмо.
Лютер издает пустой смех. Зои тянется за пальто.
— Ты куда? — спрашивает он.
— Не знаю. Куда-нибудь.
— Домой вернешься?
— Пожалуй, будет лучше, если нет.
— А где ночевать думаешь?
— Может, у мамы.
В уголке губ у нее изгиб, вроде запятой, который можно истолковать как ложь. Но Лютер не хочет верить сам себе: он рассержен, чувствует себя покинутым и усталым. Может статься, он усматривает ложь там, где ее нет.
А если еще и двинуться по этой дорожке, то все, что есть сейчас плохого, может только усугубиться.
Лютер смотрит, как она надевает пальто, улавливает запах сигарет и понимает: не собирается она ни к маме, ни к своей сестре, ни к кому-либо из друзей, да и вообще ни в одно из мест, о которых ему известно.
Больше всего ему хочется, чтобы Зои осталась здесь, в этом доме с красной входной дверью, на которой начертаны их имена: Джон и Зои Лютер.
Как они, помнится, радовались в тот день, когда въехали сюда. Еще бы, это был их первый настоящий дом, для двоих несколько даже просторный. Район, правда, не вполне благополучный, но он растет и развивается, да и вообще, кого это волнует? Лютер, бывало, представлял в своих фантазиях, что он, уже старик, умирает в верхней комнате, — к той поре это будет непременно библиотека с объемистыми кожаными креслами. Он был уверен, что первым сей бренный мир оставит именно он…
Вот Зои поднимается к нему с фарфоровой чашкой чая и бисквитами на тарелочке, а он сидит в кресле бездыханный. На коленях у него выроненная из рук книга — непременно хорошая, самая любимая и неоднократно читаная…
…Но сейчас, в данную минуту, Зои затягивает пояс на пальто в молчаливом ожидании, что он, Лютер, что-нибудь скажет.
— Да зачем тебе вообще куда-то идти, — примирительно говорит он.
— Если я останусь, мы поссоримся.
— Послушай, — вскидывается он, тут же спохватываясь, не сквозит ли в его голосе отчаяние. — Послушай, — повторяет он еще раз. — Нынче ночью мне не расслабиться. Со всем этим непрерывным ожиданием звонка я… я с ума сойду, если буду впустую слоняться по дому. Поэтому давай-ка лучше ты останешься дома. Ты останешься, а я уйду.
В глазах Зои мелькает сполох разочарования. Лютера мутит от мысли, что даже сейчас, когда их отношения балансируют на грани разрыва, он ее разочаровывает.
Она стоит в наглухо застегнутом и затянутом поясом пальто. И может быть, потому, что она готова вот-вот сделать шаг за дверь, он повторяет еще раз: