— Уйду я.
С медленным кивком она отзывается:
— Ладно.
Лютер направляется к кухонной двери. Не дойдя, останавливается:
— Хочешь, чтобы я тебе позвонил? Дал знать что да как?
Она не отвечает. Когда он оборачивается, чтобы спросить еще раз, он видит, что Зои плачет. Вот так, без объяснений. И неизвестно, что и как сказать, чтобы все не погубить окончательно.
И Лютер говорит:
— Запрись как следует. Закрой все двери и окна.
Он выходит из дома. Захлопывает за собой входную дверь и растворяется в потемках.
Первая мысль — заехать к Риду Но тогда надо будет как-то объясняться и, не ровен час, рассказывать об этой размолвке. А говорить об этом не хочется.
Тем не менее надо что-то делать, куда-то идти. И он, зарулив по дороге за пакетом жареной картошки, отправляется повидать Билла Таннера.
Лютер держит перед собой маслянистый, попахивающий уксусом бумажный пакет, в то время как старик открывает ему двери с широченной улыбкой протезных зубов.
Лютер чувствует: что-то произошло. Он входит, машинально пригнув голову под притолокой.
Они едят ломтики картошки прямо на бумаге, сидя за убогим пластмассовым столом. Билл обмакивает ароматные кусочки в бурый соус в стеклянной банке. Кромка горлышка банки облеплена хлопьями соуса.
— А я тебя по ящику видел, — сообщает Билл.
— А, ну да, — вяло реагирует Лютер. — Наверное, физиономия во весь экран? Камера добавляет в среднем килограммов пять веса, никак не меньше.
— С тобой, сынок, все в порядке?
У Лютера возникает соблазн выложить старику, насколько он не в порядке, но вместо этого он спрашивает:
— Билл, у тебя есть дети?
— Четверо. Хотя какие они уже дети.
— А внуки?
— Бери дальше, дружок, — правнуки. У меня с дюжину этих сучат, что твоих головастиков.
Лютер хмыкает:
— И где они?
— Да кто их знает. Когда ты уже так стар, что твои собственные дети доживают в домах престарелых, вот тогда и начинаешь понимать, что на всем свете нет ни одной души, которой не наплевать, жив ты или уже концы отдал. Такие вот дела. А потому правило номер один: не старей.
— На это особой надежды нет.
— Вот. Все мы так думаем.
— Я бы мог их для тебя разыскать, — предлагает Лютер, — твоих внуков. Рассказать им, как ты тут живешь.
— Старший мой внук в Австралии, — говорит Билл. — Уехал в начале девяностых, слесарем. Там на рабочие профессии был спрос, зазывали изо всех сил. Он мне сказал: «Дед, поехали, с нами жить будешь». Да женка его воспротивилась. Что ж, ее можно понять.
— А остальные?
— У меня и адресов-то их нет.
— Ты на чипсы налегай да носом не клюй, — шутит Лютер. — А то вон у тебя уже на груди картошка проросла.
Билл опускает голову. Плечи у него сотрясаются. Он плачет — медленно, горько.
— Билл? — тревожно спрашивает Лютер. — Ты в порядке, дружище?
Старик в ответ лишь сжимает и разжимает свои шишковатые кулаки.
Лютер отходит к раковине, смывает с пальцев жир от картошки, вытирает руки старым чайным полотенцем (сувенир реликтовых времен, память об однодневной поездке в Блэкпул). Опускается рядом со стариком на колени, похлопывает его по спине.
— Эй, — тихонько говорит он. — А ну-ка, ну-ка!
Когда Билл более-менее унимается, Лютер говорит:
— Давай-ка я тебе чайку заварю.
Старик, шмыгая, утирает нос и ведет бровью в сторону буфета:
— Там у меня бутылочка есть.
Лютер приносит оттуда с полбутылки виски, наливает немного в мутноватый стакан:
— Так что же все-таки произошло?
Лицо Билла в обрамлении седых бакенбардов выглядит изможденным.
— Эх, не надо было звонить копам, — понуро вздыхает он. — Вроде вы все добра хотите, а на деле одна беда получается. Вас позвал и вон во что вляпался.
Лютер собирает остатки рыбы и жареной картошки, сует в мусорный пакет; заматывает его на узел и выставляет в коридор, думая вынести в мусорный бак.
А старик все шмыгает. Лютер таращится на мусорный пакет. Устал настолько, что уже никакие мысли в голову не идут. И тут до него доходит.
— Билл, — спрашивает он, — где собака?
Глава 20
В девятнадцать сорок семь на Хай-роуд в Чизвике Стефани Далтон забирает с вечерних драматических курсов Дэна, своего старшего сына. Дэну пятнадцать, и он хочет стать актером.
Стеф и Маркус всей душой за любое выбранное им поприще, но на какую карьеру по нынешним временам можно вообще рассчитывать? Банковские менеджеры и те что ни день вылетают в трубу.
Сама Стеф в юности хотела стать учительницей, но в двадцать один год неожиданно для себя подалась в модели; более того, сделала скромную, но сравнительно успешную карьеру (в основном участие в каталогах), заработала кое-какие деньги, устала от всего этого и наконец ретировалась, посвятив себя детям. Когда Дэн и Мия немного подросли, Стеф почувствовала, что больше не хочет носиться весь день по дому неприкаянной домохозяйкой.
Она организовала фирму по уборке домов, назвав ее «Зита» (в честь святой покровительницы приборки-глажки-стирки, а также, очевидно, тех, кто теряет от дома ключи, — впрочем, насчет последнего на сайте фирмы ни гу-гу). После того как «Зита» встала более-менее на ноги, Стеф основала «Рукодельницу», предоставляющую ремонтные услуги мастерами исключительно женского пола и исключительно для женской клиентуры. В «Рукодельнице» дела поначалу складывались не так гладко, как в «Зите», но зато потом фирма доросла до франчайза.
И теперь по всей стране дочки и матери, подруги и жены, а также молодые родительницы разъезжают в беленьких фургончиках-«ситроенах», появляясь везде, где нужно починить кран, проводку или наклеить обои. И Стеф этим по праву гордится.
Правда, основательно подгаживает общий спад, ну да ничего, как-нибудь выкрутимся. Все образуется.
А вот Дэн желает стать актером. У него и внешность соответствующая, — правда, пока еще не до конца сформированная, полуподростковая. Свою индивидуальность он подчеркивает длинной свободной челкой и особенной манерой ношения рубашки. А поскольку он к тому же берет соответствующие уроки, в голосе и походке у него появилась определенная уверенность. Непонятно, правда, настоящая она или наигранная, но в этом, несомненно, есть соль.
Дэн появляется из обшарпанного подъезда, и Стеф помаргивает ему фарами. Он машет в ответ и, съежившись в своем пальто, трусцой перебегает дорогу.
Стеф тянется открыть ему пассажирскую дверцу. Дэн прыгает на сиденье, принося с собой холод и сырость вечера. Возится, пристраивает у себя на руках курьерского вида сумку.
Стеф внимательней обычного вглядывается сыну в лицо. Актер из него пока еще не очень хороший.
— Что-нибудь случилось? — спрашивает она.
— Ничего.
Ей хочется ласковым движением убрать челку у него с глаз. Но она знает, что это его смутит.
— Нет-нет, — говорит она, улыбаясь, — ты явно что-то утаиваешь. Я ведь все вижу.
— Да так. К нам тут агенты забредают, — делится он. — Профессиональные, понимаешь? Ну, мы их и пытаем насчет бизнеса.
«Ох уж этот бизнес», — мысленно вздыхает Стеф, одновременно и негодуя, и блаженствуя от любви к сыну.
— А после занятий, — продолжает Дэн, — мы устраиваем, как бы это сказать… перформанс, что ли. Лучшее от нашего класса. Так вот, меня выбрали играть Розенкранца.
— О боже мой! — восклицает Стеф. — Вот это да! Невероятно!
Сын в ответ на ее слова лучится улыбкой. Такое чистое и красивое лицо — ну просто фавн на залитых солнцем лугах. Уже не ребенок, но еще и не взрослый.
— Ты только папе не звони, — просит он. — Я ему сам хочу сказать, когда приедем домой.
Стеф похлопывает его по колену.
— Конечно сам. Он будет на седьмом небе от счастья!
Дэн обхватывает свою сумку.
— Что бы нам приготовить вкусненького? — интересуется Стеф, отчаливая. — Выбор за тобой. Сегодня гуляем.
— Не спугни удачу, — опасливо бросает сын.
— Вот еще! Мы празднуем только этот кусочек: хорошие новости. Хорошие новости любят все.
— Ну ладно. Как насчет курочки в сухарях?
— Она у нас была на твой день рождения.
— Когда это было!
— Полтора месяца назад.
— Ага. Скажи еще, полтора века!
Из угнанной «тойоты короллы» за ними с некоторого расстояния наблюдают Генри и Патрик. Они видят, как Стеф отъезжает и сворачивает на чизвикскую Хай-стрит.
— Давай быстрей, — командует Генри, — а то мы их упустим.
— Так мы же знаем, где они живут, — замечает Патрик, — и ключ у нас есть. Никуда они не денутся.
— Да не в этом дело. Мне просто нравится ощущение погони.
Патрик отмечает расстояние, трогается с места.
— Этот паренек с пушистыми волосками, — говорит Генри, — я забыл, как его звать?
— Дэниел, — отвечает Патрик, — Хочет стать актером.
— Точно, — припоминает Генри. Иногда он путает их, все эти второстепенные действующие лица в списке наблюдаемых. — Вот оттяпаю ему башку — это сделает его знаменитым.
Он вполоборота, зловеще оскалясь, усмехается Патрику. У парнишки руки покрываются гусиной кожей — процесс, по-научному именуемый хоррипиляцией. Патрик вычитал это в старинном толковом словаре, который валялся в спальне, некогда принадлежавшей Илэйн, а теперь — Генри. Книг там было всего две, эта и еще Библия; обе отсырели и попахивали плесенью. Внутри словаря надписи, сделанные давно выцветшими синими чернилами, — что-то насчет победы в конкурсе правописания, когда Илэйн была еще девочкой.
Так что Патрик знает, что Генри временами вызывает у него хоррипиляцию.
Но не только это знание дал ему словарь. Патрик задумался и снова представил себе эту книгу, которая, пронизав время, безотлучно находилась в комнате, старой уже тогда, когда на свет появился Генри, и постаревшей еще сильнее, когда родился Патрик. Она находилась там чуть ли не целую вечность, скользя между напластований лет и касаний рук.
И Патрик, сын убийцы, воспользовался ею только один раз — для поиска нужного слова, обозначающего мурашки и гусиную кожу, а затем выбросил в мусор. А хозяйка книги, некогда умный ребенок, лежала теперь, полуистлевшая, под компостной кучей в саду.