— Он чего-то хотел?
— Денег. Чего же еще.
Заходит Хоуи и тихо садится.
— Звонил Генри, — говорит ей Лютер. — С час назад. Молчал в трубку.
Хоуи порывисто встает:
— Я выясню, откуда был звонок.
Лютер касается ее руки, качает головой:
— Его там давно уже нет. Я подам запрос текстовым сообщением.
Какое-то время Хоуи стоит в нерешительности, затем усаживается обратно на софу. Их бедра соприкасаются.
Лютер приподнимается, выуживает из кармана телефон. Неуклюже набирать сообщение. Сосредоточенно хмурясь за этим занятием, спрашивает:
— Вам известно, что Генри подозревается в очень серьезном преступлении?
Джен, глядя в сторону, кивает. При этом она потирает палец, на котором когда-то находилось обручальное кольцо, — сейчас там лишь бледная полоска над разбухшим артритным суставом.
— Вынужден вас спросить, — говорит Лютер. — Почему вы не сообщили о его звонке в полицию?
— Сообщить? О чем? Что звонил мой сын, с которым мы давно уже врозь, помолчал-помолчал, да и повесил трубку? Это напрасная трата времени, в том числе и вашего.
На секунду Лютер отвлекается от своего сложного, до смешного неумелого упражнения.
— Миссис Мэдсен, вас в этом никто не винит.
Она кивает, делая вид, что верит. Потирает палец со следом от колечка.
— А вообще вы с Генри поддерживаете контакт? — интересуется Хоуи. — Так, в общем и целом?
— Хоть бы раз появился за двадцать лет.
— Насколько мы понимаем, — понижает голос Лютер, — Генри ваш приемный сын?
Джен язвительно хмыкает куда-то вбок, с выражением давней, застарелой, глубинной горечи.
— У вас самого есть дети? — задает она встречный вопрос.
— Нет, — отвечает Лютер.
— Вот видите, нет. А мы пытались — видит Бог, как мы с Джереми пытались, раз за разом. Тогда же, в начале семидесятых. Никакого экстракорпорального оплодотворения и в помине еще не было.
— А в каком возрасте вы его усыновили?
— В два годика. Да, два ему только что исполнилось. Какой он был беспомощный, бедняжка. С собакой так не обращаются, как его родная мать третировала. Уж такая мегера: она его и лупила, и голодом морила, и бог весть что еще. В шкаф запирала, когда к ней заявлялись клиенты. Постоянные подзатыльники. А уж обзывала-то, поносила его как! — Джен горько усмехается. — Боже мой, мы с Джереми так переживали. Но все нам говорили: «Вы влюбитесь в него с первого взгляда», или: «Как только его увидите, у вас сразу душа на место встанет». И вот захожу я в ту комнату, вижу мальчонку с грязными коленками; волосенки немытые растрепаны, торчат в разные стороны. Смотрю на него, а в голове вертится единственная мысль: «Мне твоя мордаха не нравится». И я сама себя за это невзлюбила тогда. Уж так невзлюбила, просто возненавидела. И вот с самой первой минуты, как он оказался у нас в доме, меня глодало сознание вины. А он, видимо, почувствовал это и перестал меня признавать. Отверг внутренне.
В этом нерешительном признании — годы и годы мучительных, несказанных внутренних терзаний.
— Если ты не чувствуешь той любви, которую, как ты считаешь, должен чувствовать, — говорит она, — они моментально это ухватывают. Да-да, в самом деле. Дети, они такие восприимчивые.
— Существует так называемый синдром приемного ребенка, — замечает Лютер. — Около десяти процентов приемных детей демонстрируют поведенческие отклонения. Ничьей вины в этом нет.
— В ту пору ни о каких таких синдромах и речи не было, — отмахивается она. — В наши дни это называли взращиванием. — Джен смотрит на свои руки, один за другим потягивая суставы пальцев. — Нет, я, конечно, как могла, опекала, защищала его, — оговаривается она. — Я не могла допустить и мысли, чтобы с ним произошло что-нибудь дурное. Жалеть тоже жалела. А вот любить… Любить не могла. Именно этого чувства у меня к нему не было. Причем долго. А уже потом, когда оно у меня вроде бы проклюнулось — любовь как у матери к своему родному, выношенному ребенку, — оказалось, судя по всему, уже поздно.
— Сколько ему было лет, когда начались эти… нелады?
— Семь, кажется. Мы с Джереми поехали к друзьям на юбилей; на Хай-роуд было тогда маленькое уютное кафе. А Генри мы впервые оставили с приходящей няней. И вот тогда он поджег свою кровать.
Лютер непроизвольно морщится.
— А потом — чем дальше, тем хуже. Уж к кому мы только не обращались — к психологам, психиатрам. Чего только не перепробовали, чтобы хоть как-то улучшить положение.
Джен, кашлянув в кулак, откидывается в кресле. Переживать все это по новой для нее тяжело.
— Принести вам воды? — спрашивает Лютер.
— Спасибо, будьте так добры.
Лютер направляется на кухню. По дороге исподтишка кивает Хоуи, указывая глазами на свой мобильник.
— Что? — непонимающе хмурит брови Хоуи.
Лютер заходит на кухню, по пути набирая сообщение на мобильном. В высоком посудном шкафу он находит стаканы, наполняет один из них водой. Возле раковины на подоконнике стоит баночка вазелина с неплотно завинченной крышкой.
Лютер смотрит на нее, готовя сообщение к рассылке. Оно отправляется к Роуз Теллер, Йену Риду, Бенни Халяве и Изабель Хоуи.
Затем он приносит стакан воды Джен Мэдсен. Та с благодарностью принимает, делает маленький глоток и сидит, придерживая стакан у сгиба руки.
— Приемные дети, — усаживаясь, возвращается к теме Лютер, — иногда не могут не думать про своих биологических родителей, особенно про мать.
— И не просто думать. Генри, тот свою мать просто боготворил. Сочинял насчет нее всякие бредни.
— Какие же именно?
— Ну, допустим, то, что в нем течет дурная кровь, — это результат давней вражды.
— Прямо так и говорил: дурная кровь?
— Да, именно так. Просто одержим был этой идеей.
— Как она, интересно, возникла?
— Джереми у нас ветеринар. Бывший. Так вот, единственное, что вызывало тогда у Генри позитивный интерес, — это животные. И мы, пытаясь этот интерес направить на что-нибудь полезное, купили щеночка-дворняжку, Дигби. Думали, это пойдет ему на пользу.
— И как, пошло?
Джен делает еще глоток. Рука у нее дрожит.
— Бог его знает. Щеночек у него пробыл пару недель, а затем куда-то сбежал, и больше его не видели.
Непонятно почему, но Лютер догадывается, что стало с собачкой. Знает это, вероятно, и Джен Мэдсен.
Он отсылает еще одно сообщение, сует мобильный в карман и спрашивает:
— А что вы сами говорили Генри о его родной матери?
— Что она была слишком молода. Что любила его. Что желала ему доли лучшей, чем та, которую могла ему дать. Но он нам не верил. И был прав. Правда в том, что она была проституткой. К тому же не в своем уме. Сама прилаживала себе к голове электрические клеммы и пускала разряд — да-да, от автомобильного аккумулятора.
— И вы ему лгали.
— А что нам оставалось делать? Лгать или разбивать ему правдой сердце? Вот вы бы что выбрали?
Телефон у Хоуи вибрирует от полученного сообщения. Она лезет в карман за трубкой.
— Понятно, наша семья не исключение, — говорит Джен. — Проблемные дети нередко пытаются провоцировать неприятие, заставляют приемных родителей доказывать свою любовь, несмотря на дерзкие выходки подопечных, и так по нарастающей. У Генри это составляло самую суть его существа. Мы с ним прошли через все и полностью потеряли контроль. У него была налицо почти звериная жестокость. Кражи в магазинах, хулиганства, выверты на сексуальной почве.
Лютер лезет за блокнотом, открывает его. Обхлопывает карманы в поисках карандаша.
— Что за выверты?
— Он… показывал себя, — глядя в пол, говорит Джен. — Некоторым девочкам.
Хоуи проверяет телефон. Во входящих значится сообщение от Лютера: «Генри Мэдсен здесь, в доме родителей, 15, Кэвэлри Клоус, Финчли. Мэдсен наверху. Отец, возможно, заложник. Мия Далтон наверху? Возможно, она тоже заложница. Срочно нужна помощь».
Шесть или семь тягучих секунд Хоуи не в силах оторвать глаз от дисплея. Сообщение она перечитывает несколько раз. Ее взгляд прыгает с трубки на Лютера и обратно; Лютер же невозмутимо сидит и строчит в блокнотике под исповедь приемной матери.
Мэри Лэлли ведет вторую группу поиска к пустому дому на тихой улице в районе Максвелл-Хилл. Сейчас здесь капремонт в начальной стадии. Снаружи стоит бадья для замеса бетона. В доме беспорядочно свалена мебель прежнего владельца, тут же складированы листы гипсокартона, штукатурка, краска, рулоны напольного покрытия и обоев. В гараже на задах участка обнаруживается автомобиль ныне покойного владельца, его личные вещи в коробках.
При осмотре сада собаки выказывают признаки возбуждения. Лэлли следом за кинологами проходит в дом, где собаки ведут себя все беспокойнее.
Сержант Лэлли звонит детективу Риду.
— Мия точно была здесь, — сообщает она. — Здесь повсюду ее запах. В умывальнике наверху мы нашли краску для волос.
— Он что, покрасил ей волосы? Для маскировки?
— Похоже на то, шеф.
Рид благодарит и дает указание:
— Поставьте кого-нибудь присматривать за этим местом. Чтобы он сюда больше не захаживал.
Рид все еще на связи с Лэлли, когда на мобильный приходит сообщение от Лютера. Быстро прочитав текст, он встает так резко, что стул под ним опрокидывается. Он чувствует острую боль в шее. Схватившись за нее, торопливо говорит в трубку:
— Мэри, слушай! Что-то стряслось. Будь очень внимательна, докладывай мне обо всем, что увидишь.
Бросив трубку на стационарный аппарат, он поворачивается к Бенни. Халява уже прочитал такое же сообщение и смотрит на Рида круглыми глазами.
— С-срань божья, — цедит Рид.
Держась за шею, он бежит к двери, проносится через общее помещение и влетает в кабинет к Роуз Теллер. Та уже в спешке надевает пальто.
— Ходу, ходу! — торопит она с порога. — Действуем!
И быстрыми шагами удаляется с рацией в руках. Рид спешит следом, торопливо набивая на ходу сообщение: «Держись! Едем».
Хоуи прячет мобильник в карман и ждет от Лютера следующего шага. Тот отвлекается от писанины и спрашивает: