— Познать эмпиреи — значит познать себя, — продолжил Калас. — Если мы до сих пор не в силах разобраться, что есть надежда и что — отчаяние, что есть сила и слабость, как в таком случае мы можем претендовать на знание чего-то более материального?
Эти слова были для меня медом, сладкие и соблазнительные. Именно такие, какими они и задумывались, как я теперь могу судить. Иной вид лести, но в то же время нечто гораздо большее. Калас не ошибся, сказав, что знает, как я себя чувствую, как одиночество пожирает мою душу изнутри. Немногие сначала стояли по правую руку от полубога, а затем впали в немилость.
Книга предложила мне надежду, смутную, но желанную. Она предложила мне знание, объяснение, как случилось, что я упал с такой высоты.
И средство исправить это зло. Лестницу, чтобы забраться обратно на вершину. Инструмент. Оружие. И многое другое.
И все это в книге не толще, чем учебники по фехтованию из моей юности!
Я вспомнил о случившемся на Сароше. Решение, радикально повлиявшее на мой взгляд на мир. Если бы вы сейчас предложили мне возможность вернуться и изменить одно решение, на Сароше или на борту «Мстительного Духа», я не смогу ответить, какое из них было неверным. До сих пор не знаю. Возможно, оба. Точно так же, как в тот момент в лесу, когда ход Вселенной зависел от решения одного человека, мне представился шанс увидеть развилку на пути.
Одна вела к примирению со Львом. Я раскрою заговор и использую Каласа и Эреба как разменную монету, чтобы вернуть его расположение. Было ясно, как Высокое Озеро, из которого Альдурук черпал воду — эти двое были лишь верхушкой чего-то более масштабного. Я вспомнил о тайном братстве, куда пытался меня завести Абаддон, и удивился, насколько прогнил дух Легионов. Но Лоргар? Неужели злой умысел прокрался в разум одного из повелителей Легионов?
Книга в моих руках неопровержимо доказывала, что в Великом Крестовом Походе что-то пошло не так.
И все же, если я признаюсь в ее хранении и отдамся на милость Льва, какого суда мне ожидать? Рассказать об этой книге значило рассказать и о многих других, что я держал в руках на Калибане, ибо если ты исповедуешься, то исповедуешься полностью и с чистым сердцем. Я бы мог рассказать ему о своей обиде, но тогда я был должен признать, что Лев оказался прав, изгнав меня. Я ведь поставил его жизнь на одну чашу весов против собственных амбиций на другой. Ужасное преступление, если подумать.
Я взглянул на Эреба и заметил, как Несущий Слово внимательно меня изучает. Затем его взгляд на долю секунды метнулся от меня к Каласу. Выражение лица Тифона было бесстрастным, прямо образцом нейтральности, но в единственном взгляде я прочитал целый сценарий последовательных реакций, ибо я не тупица.
Калас поручился за меня, это было ясно. Он имел какой-то важный чин в их секретной организации, помимо звания старшего офицера Гвардии Смерти. Но Эреб, этот капеллан из другого легиона, был, безусловно, влиятельнее. Возможно, самым влиятельным. Или все-таки он отчитывался перед Лоргаром?
Такой способ вербовки сопряжен с огромным риском. Я ведь уже говорил, что давно страдал паранойей из-за боязни, что мои книги обнаружат, и потому знал, что единственное непродуманное решение или момент слабости сделает меня уязвимым. Если бы Лев не появился на корабле, возможно, их предложение стало бы тоньше, а воздействие — продолжительнее, как и утверждал Эреб. Но вместо этого у заговорщиков появилась возможность нанести смертельный удар, пока горечь унижения еще пылала в моем сердце. Но она бы утихла, как только я оказался бы на Калибане.
Калас поручился за меня, и Эреб также поставил на мое участие.
Если бы у них появились какие-то сомнения на мой счет, любой намек, что я раскрою их заговор, — и моей жизни пришел бы конец. Даже я, Великий Магистр Ордена Калибана, заместитель командующего Первым Легионом Темных Ангелов, не скрылся бы от возмездия. Кроме абсолютной уверенности этих двух заговорщиков в том, что я поддержу их дело, ничто не спасло бы меня от какого-нибудь несчастного случая после нашей встречи.
Я вновь вспомнил обнаруженную на Сароше бомбу… Кроме запретных книг, поджидает ли меня что-нибудь еще на пути к транспорту? Что-то взрывоопасное не столько в духовном смысле, сколько в прямом?
Когда я рассуждаю об этом сейчас, может показаться, что и тогда я спокойно размышлял о своей судьбе, взвешивая факты и делая выводы. Но верно и обратное. Взгляд Эреба вызвал в моем сознании внезапное озарение, и лишь спустя какое-то время я смог разобраться в последовательности собственных мыслей.
Будь я проклят, если соглашусь. Но я погибну, если не сделаю этого.
Учитывая дальнейший ход событий, неудивительно, что я предпочел проклятие смерти, и сделал это добровольно. Хотя даже в этом случае я оценивал свои шансы остаться в живых как сомнительные, я отдавал себе отчет, что уже ступил на эту дорожку задолго до того, как Калас или Эреб впервые обратились ко мне. Я встал на путь предательства в момент, когда забрал книги из Вульфгарда.
— Похоже, вы и есть те союзники, в которых я так нуждался, — наконец, дал я им свой ответ.
Затем я поспешно поделился с ними уже имеющимися у меня знаниями и тем, что я владею книгами, за которые меня осудят. Они даже не усомнились в моей искренности, ибо я говорил лишь правду, и они это понимали. Говорю вам, что нет машины или псайкера, способного распознать ложь так быстро, как космодесантник. Он заметит, как ваши сердца забьются быстрее, он почувствует появившийся в вас страх. Их создавали не только непревзойденными воинами, но и поразительными дознавателями.
Мы расстались как друзья, с туманными обещаниями будущего сотрудничества, но все трое мы знали, что после того, как у меня отобрали флот, я останусь на Калибане в полнейшей изоляции от внешнего мира. Конечно, существовали кое-какие способы избежать этого, но поступи я так, это означало бы открытый вызов воле примарха — воле, которую он объявил перед всеми, от Хоруса до сопровождающих Легионы солдат Имперской Армии.
— Мы услышим, если позовешь, — взял слово Калас. Он протянул руку, и я медленно сжал ее. — Ты больше не одинок.
— С союзом приходит и взаимность, — продолжил Эреб, пристально глядя мне в глаза. — Когда придет время, Калибан тоже ответит на зов.
— Если то будет в моей власти, так тому и быть, — пообещал я в ответ совершенно искренне.
Это был последний раз, когда я видел Эреба из Несущих Слово.
И прошло более сорока лет, прежде чем наши с Каласом пути снова пересеклись. Четыре десятилетия, в течение которых я ждал возвращения Льва, но он так и не появился. Половина жизни обычного смертного прошла в изгнании на собственном мире, и язва моего наказания кровоточила с каждым днем все сильнее.
Много всего произошло… слишком много, чтобы я смог уложиться в одну историю. Каждый день ожидания усугублял разрыв между мной и братом. С каждым днем я продумывал новые детали собственного плана, который так и не осуществился. Мне начало казаться, что, возможно, заговор Эреба и остальных изменников разоблачен, а следы их предательства с корнем выкорчеваны из Легионов.
Через тридцать лет после Зарамунда до меня дошла весть, что Хорус отвернулся от Императора. Тогда-то я понял, что Эреб и силы, которым он служил, бездействовали не так уж и долго.
Кроме того, в свободное время я углублял свои познания и силу, но вместе с тем воздерживался от полного погружения в запретные тексты, ибо никогда не был уверен, что мои грехи останутся в секрете. Признаюсь, в некотором смысле я и сам не желал заходить так далеко за черту: среди книг, подаренных мне капелланом, были две, в которых рассказывалось о сущности варпа и его связи с материальным миром.
Изучив его аннотированный текст к произведению Лоргара и перечитав книги из собственной коллекции, я совместил некоторые магические ритуалы.
И лишь прознав о падении Хоруса и резне на Исстване, я пришел к выводу, что пришло время укрепить мою новую преданность. Я пребывал в полной уверенности, что силы Воителя прибудут на Калибан в течение нескольких недель, возможно, месяцев, и хотел предоставить ему не только войска, но и нечто более… фундаментальное. Своими намерениями я не делился ни с кем, даже с Захариилом или Астеляном, потому как не был уверен, что кто-либо продолжит поддерживать меня, узнав, что я призвал на помощь нематериальные силы.
Я дождался самой длинной ночи Калибана: это было необходимо, чтобы начать ритуал. Я собрал необходимые вещи, одну за другой, чтобы не вызвать подозрений, кое-что даже сделал своими руками. Альдурук значительно расширил границы после возвращения со мной Льва, и еще больше — после Приведения к Согласию, но теперь от нашей крепости осталась лишь полупустая оболочка прежней славы. Некоторые флигели и башни были заброшены полностью, а хлева и конюшни — заколочены досками. Древнейшие залы, высеченные в горной породе в самом сердце Ангеликасты, обветшали первыми. Ремесленные мастерские, где когда-то трудились оружейники, серебряники и свечники, уже два поколения не слышали звона молота. Они-то и предоставили мне идеальное место для работы.
В то время я еще не успел создать собственную библиотеку, но уже перенес свою растущую с каждым днем коллекцию в более просторное и вместительное помещение. Из этой старой башни шел потайной ход к моей кузнице.
Я изложил все в соответствии с диаграммами, которые я старательно вырисовывал на полях и обложках книг, ибо не осмеливался излагать свои мысли на хрупкой и уязвимой бумаге. Я окунул испачканные красными чернилами пальцы в соль и телячий жир и нарисовал восьмиугольник с прочими символами по его периметру, отмечая главные точки каплями собственной жизненной жидкости.
Во время каждого из ритуальных действий я произносил необходимые слова, собранные строка за строкой в пяти разных томах. Здесь-то мне и пригодились книги Люпуса, поскольку одна из них являлась своего рода словарем со схемами напевной речи, где все слова соответствовали многим архаичным терминам с древним калибанским произношением. Будучи учеником, изучавшим традиционные знания Калибана, я знакомился со старым языком родного мира, но не сознавал, как много общего он имеет с языком магии.