— Жив! Жив!
— Жив, слава тебе, Господи!
Казаки смотрели на Заруцкого как на икону.
Назад на Сечь Андрей возвратился безо всяких приключений и даже без особых опасений. Его со спутниками-сечевиками сопровождала целая сотня дончиков. Атаманы Корела и Заруцкий таким образом стремились лишний раз показать свою готовность служить московскому царевичу.
Но самого царевича на Сечи уже не было.
Петро Коринец рассказал побратиму, что поделать он ничего не мог. Царевичу на месте не усидеть. Царевич велел передать по секрету: он направляется в Брагин. Во владения князя Вишневецкого.
— К Вишневецкому? — удивился Андрей. — К князю Адаму? Надумал всё-таки.
Единственное, что мог предпринять Петро Коринец, так это отправить с царевичем своих верных людей вместе с доброю сотнею казаков. Они доставят его в Киев. А дальше — он превратится снова в никому не ведомого странника.
— Так мне велено, — разводил руками Петро Коринец. — А тебе, брат, пробираться в Брагин, — добавил. — А что дончики хорошо встретили царские грамоты — это на Сечи известно. Царевич знал. Это его обрадовало.
12
Князь Константин Вишневецкий просыпался очень рано. И первый взгляд обращал непременно в сторону юга. Там возносится к небу вверенная ему королевская крепость Каменец — заслон от татар.
Привычка не оставляла князя никогда и нигде. А стоило проснуться ему в любимом Вишневце — так и подавно.
Сегодня он проснулся как обычно. И через какое-то время не удержался от смеха.
— Езус-Мария! — сказал, не отрываясь от чтения. — Да что он пишет!
Князь посмотрел на дверь. Где-то там, в своих покоях, почивала его юная жена. Князь разбирал принесённые на золотой таце[8] послания. Они, по мнению секретаря, пана Пеха, требовали как можно более скорого ответа. Однако и среди отобранного Пёхом княжеский глаз безошибочно отыскивал уж самое важнейшее — gravissimum.
Конечно, писания тестя, сандомирского воеводы, не подлежат ранжировке вообще.
Но как тут не засмеяться?
— Езус-Мария! Пан отец был сильно под мухой!
Пан Пех в ответ развёл руками. Бывает. Недаром, мол, говорится: старый — что малый. Да старый куда хуже. Ребёнок рад утехе. И только. Ребёнок увлекается, забывает обо всём. И ребёнку не нужны похвалы за то, что он славно забавляется. А тут... Старик вообразил себя Юлием Цезарем. Или Ганнибалом. В такие-то годы. О подобном следовало заботиться в юности. Благо в Речи Посполитой были такие орлы, как Стефан Баторий. Когда шумела осада Пскова. Когда вся польская конница и вся венгерская пехота были брошены против московитов. Или ещё до того... Или потом... Когда воины в приграничных селениях каждый день хватались за сабли да ружья. Нет, старую голову вскружила рядовая победа над татарскими загонами. Победа, где командование досталось ему просто как почётному гостю. Как будущему тестю. Чтобы заметнее угодить своей невесте, теперь уже супруге, — очаровательной Урсуле... А тогда, в свои молодые годы, говорят, пан Ержи потворствовал тогдашнему королю Сигизмунду, без ума любившему красавиц...
Оставив письма, князь Константин глянул в окно кабинета. Он увидел, как тает над рекою густой туман. Как просыпается всё вокруг. Как встаёт солнце. И боязнь повредить каким-нибудь образом сну молодой жены исчезла. Как исчезает туман. Смех сменился горькой усмешкой.
— Всему своё время, пан Ержи.
Пан Пех согласно кивнул головою.
Тесть, измученный долгами, опять заводит разговор о каком-то казаке, который годился бы в случае чего на роль... Это весьма опасная затея. Этого не хотелось вслух говорить.
Князь не мог ничего написать на краях крепко пропахших парфумами листов бумаги — для рядовых писарей, какой дать ответ. Письмо сначала должна прочесть Урсула, которая (сущий ещё ребёнок) спит обыкновенно до обеденной поры.
Но от чтения писем никуда не деться.
Второе письмо оказалось ещё более любопытным. Пан Пех снова развёл руками. Впрочем, даже не любопытным, скорее интригующим. Даже загадочным. Двоюродный брат, князь Адам Вишневецкий, оказывается, прислал его с нарочным гонцом. А в письме — сообщение: пан Адам уже в дороге. По крайне важному делу.
— Уже едет. Узнаю́, — сказал князь.
— Да кто же его не знает? — подтвердил пан Пех. — Горячий, как цыганский борщ.
Вот и ломай себе голову, подумал князь, что взбрело на ум брату Адаму. То ли снова на ножах с русскими воеводами, снова готовит вооружённый наезд, чтобы отнять прихваченное ими, то ли сам намерен у них что-то прихватить? Как бы там ни было, а для подобного предприятия нужны воинские силы... То ли затевает рокош[9] против собственного короля? Ему не привыкать. Присягал королю-католику, а сам — православный.
Князь Константин ограничился пока что распоряжениями маршалку двора относительно того, какие следует сделать приготовления в замке. Посоветовался с ним, где разместить оршак пана Адама. Да ещё прикинул, как забавнее, какими словами передать вычитанное пани Урсуле. Чтобы не заподозрила чего-либо обидного. Насчёт этого советовался с паном Пёхом.
Князь Адам явился через день.
Лёгкая коляска, с вензелями «А» и «В», вкатилась во двор уже вслед за ним, а сам он гарцевал верхом на красивом белом коне.
— На Бога! — раздался его весёлый голос. — Как хорошо доехали!
Из окон своего кабинета князь Константин увидел огромный оршак. Бравые казаки на одинаковых буланых конях; забрызганные дорожной грязью возы с провизией, с поварами и слугами. Успел ещё заметить рядом с княжеской коляской другую, такую же богатую, но только без вензелей, и удивился: для кого предназначена? Правда, в коляске никого не было. Но рядом с князем Адамом вертелось много богатых всадников.
Пан Пех тоже ничего не понимал, разводил руками.
А дальше князь Константин не мог ждать. Брата надлежало встретить у входа в замок.
Князь Адам начал разговор уже почти с порога кабинета.
— Знаешь, — сказал он многозначительно, ещё даже не сняв с себя саблю, — кого я с собою привёз? Вовек не догадаешься.
Князь Константин вспомнил о богатой коляске. Спросил:
— Турецкого султана?
Князь Константин хотел сразу настроиться на шуточный тон. Подобным образом общался всегда и со всеми, если не было грозящей опасности, спешки.
— Гм, султана пленить... — оглянулся князь Адам, принимая тон брата. — Султана тоже бы неплохо...
Это следовало понимать так, будто бы тот, кого он привёз, может считаться важнее султана. Во всяком случае ему не уступит.
Князь Адам потребовал удалить из кабинета всех присутствующих, даже пана Пеха. Оставшись наедине с хозяином, всё равно снизошёл до шёпота. Это служило знаком особой серьёзности того, что он скажет.
— Я привёз московского царевича Димитрия Ивановича, — поведал гость, глядя на хозяина какими-то незнакомыми ему глазами.
— И где ты его купил? — всё ещё не мог настроиться на потребный тон князь Константин.
Однако гость посмотрел уже неодобрительно. Хозяин вынужден был сделать извинительный жест и склонить голову.
— Он был у меня в Брагине, — смилостивился князь Адам. — Впрочем, он уже давно на Волыни... И слух о нём разлетелся уже далеко.
Князь Константин встревожился. В голове снова мелькнуло недавнее послание тестя.
— Из черкасских казаков?
— Кто? Как это из казаков? — начал возмущаться князь Адам. — Он — царевич!
— Откуда же он взялся?
— Из Москвы.
— Да каким образом?
— Дело не в том. Важно, что царевич. Он зимовал в Дерманском монастыре у князя Острожского. Затем служил у пана Гойского в Гоще. Многому там научился. Побывал на Сечи... Он хотел набрать тех лайдаков и вести их на Москву, отнимать отцовский престол.
— Допустим, — рассуждал князь Константин уже со всевозможной серьёзностью. — Кто бы он ни был, можно ему спасибо сказать, если уведёт бездельников... Да только как ты узнал, что это царевич? У него на лбу не написано. А вокруг столько слухов. Как он к тебе подступился?
— В том-то и дело. Долго рассказывать, — снова перешёл на шёпот князь Адам. — Тебе трудно будет поверить.
— Да уж послушаю. Если я не поверю, то кто поверит?
— Кого угодно заставлю сейчас поверить! — возвысил неожиданно голос князь Адам.
— Заставить — это одно, — имел своё мнение князь Константин. — Ты сумей убедить.
— Сумею. А нас никто не слышит?
Князь Адам бросился к дверям. Распахнул рывком, но тут же закрыл и отступил. За дверями никого не было.
— Извини, пан, — сказал. — Очень тонкое дело.
Князь Константин вздохнул. Вечные подозрения.
Особенно на пана Пеха. Он дёрнул красный шёлковый шнурок — на пороге тотчас вырос пахолок в белой одежде.
Князь велел принести венгржин. И как только за пахолком захлопнулись двери, гость начал рассказ:
— Видит Бог, брат, в это трудно поверить. Но я расскажу всё без утайки. Как попу на исповеди... Был вечер. А я был зол. Меня не успокоила охота. Не успокаивало ни вино, ни баня. Ты ведь знаешь этих московских воевод. Извели. И князь Острожский ни мычит ни телится. Хотя ему король поручил рассудить наши споры.
— Вот я и говорю, — вставил князь Константин, уже восемь лет как перешедший в католическую веру. — Трудно православному среди католиков. Потому и сыновей своих князь Острожский не принуждал оставаться в православии.
— Не о том речь, пан, — отрезал князь Адам. — Я православным был, им и останусь. И если православный поступает по-свински — так и скажу ему в лицо. А если католик — так и ему та же честь. Ты меня знаешь.
Князь Константин кивнул головою.
Князь Адам продолжал:
— Я сидел после бани. Слуги опасались попадаться мне на глаза. Они как-то устроили, что на мой зов поспешил казак. А ты меня знаешь. Мне показалось, будто он поднёс тёплое пиво. Я ударил его по лицу. И тут...