– Ты хотел медвежьи лапы, так получай! Накормлю тебя досыта. Одна лапа, вторая лапа, третья…
Тут и свинья давай пинать толстобрюхого копытцами – он то и дело валился наземь, поднимался и снова падал.
– Ты же хотел окорок, – заговорила свинья, – вот тебе окорок, накормлю тебя вдоволь. Один окорок, второй, третий…
Толстобрюхий потянул дверь, но та была заперта. Он позвал на помощь, но никто не откликнулся. Он обхватывал голову руками, пытался прикрывать грудь, но это не спасало его от медвежьих лап и свиных копыт.
Вдруг он заметил в потолке небольшое оконце, из которого свисала веревка. Толстобрюхий стал взбираться по ней. Однако, с трудом добравшись до окна, он обнаружил там большого разъяренного коршуна. Тот схватил веревку вместе с болтающимся на ней человеком и унес, как какую-нибудь маленькую пташку.
На самом деле Ма Лян нарисовал волшебной кистью медвежью и свиную шкуру, и сообщники нарядили в них двух крепких парней, чтобы проучить толстобрюхого. Веревку и злого коршуна, конечно, тоже нарисовал Ма Лян.
Большой старый коршун унес толстобрюхого конвоира на высокий утес, где в расселине между скалами росла высокая сосна, на ней было гнездо коршуна. Птица осторожно, как младенцев опускают в колыбель, положила добычу на дно гнезда. Толстобрюхий не мог ни подняться, ни спуститься, он боялся даже шевельнуться, чтобы не свалиться в пропасть.
Сын старухи проводил Ма Ляна до границы округа, и там заключенного отпустили. Юноша, поблагодарив своего благодетеля, заспешил прочь. А конвоир, вернувшись в город, сказал, что его толстобрюхий напарник сбежал.
Глава 36В глуши
Ма Лян оказался в глуши, опустевшая земля простиралась насколько хватало глаз. Ветер швырял ему в лицо песок. Юноша проходил одно селение за другим. Двери домов были распахнуты настежь, внутри ни души. Не было людей, не было скота, поля были заброшены и поросли сорняками.
Ма Лян огляделся: вокруг были горы, вода и даже плодородная почва. Однако все деревья в горах были вырублены, а кое-где сгорели во время пожара; вода была очень грязной, водоемы пахли гнилью. Не летали птицы, не плескались рыбы. Все вокруг было мертво.
Ма Лян несколько раз хотел достать волшебную кисть и что-нибудь нарисовать для этого места, но как быть, когда нужно заново нарисовать почти все? Так что он не стал рисовать ничего, только шел и шел вперед, погрузившись в уныние.
Так шел он много дней, пока не забрел в какой-то яодун в горном ущелье. Там он нашел молодых мужа и жену – оба худые, как щепки, и с раздутыми шеями, будто чем-то больны. Они рассказали ему, что бежали от голода в другие края, но там жизнь была не легче, и им пришлось вернуться.
Муж и жена рассказали Ма Ляну, что эта местность находится на границе двух округов. Весной случилось сильное наводнение, летом – засуха, осенью, как настала пора собирать урожай, налетела саранча, насекомые набросились на поля с заливным рисом и погубили весь посев. Из округа пришла целая армия, солдаты сказали, что будут истреблять саранчу, а сами только и делали, что объедали местных жителей. В полях царили прожорливые насекомые, а в деревнях – прожорливые солдаты. Потом саранча ушла, ушли и солдаты. Но вскоре случилась новая напасть: в окрестных горах поселились разбойники. Опять пришли солдаты, но разбойников так и не схватили, а только повырубили все деревья и съели всю деревенскую скотину. Ушли они лишь тогда, когда начался мор. Бедняки стали покидать деревни, но в нынешние времена куда ни пойди – везде творится то же самое. Непонятно, где и как жить!
Этот рассказ еще больше опечалил Ма Ляна, но что он мог поделать! Нарисовав для супругов кое-какие инструменты для работы в поле и скотину, юноша распрощался с ними и отправился дальше.
Он рассчитывал добраться до столицы. Он думал, что в столице, где живет сам император, царит справедливость. Наверняка там важнее всего истина. Если в провинции чиновники рассуждают, что небеса высоко, а император далеко, то столичные чиновники, в отличие от них, порядочные люди. Поэтому Ма Лян, преисполненный надежд, направился в столицу.
Однако, когда после развилки дорога стала сужаться и в конце концов пропала вовсе, юноша забеспокоился. И тут прилетел белый журавлик, он описал над головой Ма Ляна три круга, словно пытался сказать, что он знает дорогу и может отнести юношу на спине. Ма Лян, конечно, слыхал о полетах на журавлях, но ведь этот журавлик был совсем маленьким! Ма Лян пожалел его и попросил просто показать дорогу.
Журавлик летел впереди, Ма Лян следовал за ним, и только через много дней птица вывела юношу к большому тракту. Дорога была людной, были среди прохожих и охотники, поэтому Ма Лян решил поскорее отпустить журавля. Тот, словно догадавшись, о чем подумал юноша, описал несколько кругов над его головой и взмыл высоко в небо.
Ма Лян спросил у прохожих дорогу, и оказалось, что до столицы еще очень далеко! Он шел много дней и вдруг почувствовал себя плохо – заболел. Все, кто видел Ма Ляна, говорили, что до столицы ему не дойти, и советовали отказаться от путешествия. Однако он уже твердо решил добраться до столицы, да и возвращаться ему было некуда. Он знал, что его везде разыскивают. Поэтому юноша шел и шел вперед…
Он никому не называл свое настоящее имя и не показывал волшебную кисть, но многие знали или догадывались, что он Ма Лян. Он оставлял за собой мосты там, где их раньше не было, тропы, где их никто не прокладывал, фонари, где раньше царила непроглядная тьма, печки, где было холодно, он дарил беднякам то, в чем они нуждались. Бедняки знали, что Ма Лян рядом.
Ма Лян же не подозревал, что тот самый художник следует за ним по пятам. Художник больше не мог оставаться в городе. Когда-то он собирался в столицу, и теперь решил отправиться туда, чтобы дальше заниматься торговлей. Он уже нажил себе неплохое состояние, так что отправился в путь верхом на муле, а на второго мула нагрузил все свое имущество.
Художник уже знал, что Ма Ляна не посадили в тюрьму, но не знал, куда направился его юный враг. Однако в пути по разным признакам он понял, что Ма Лян идет где-то впереди. У художника не было намерения догнать его, поэтому он просто ехал вслед за юношей.
Глава 37Снадобье
Ма Лян все шел и шел. Однажды он оказался у подножия горы. Юноша утомился, да и время было позднее, поэтому он решил заночевать на постоялом дворе в ближайшей деревне. Этот постоялый двор находился прямо на дороге, ведущей в столицу, и все путники перед подъемом в гору обязательно останавливались здесь, чтобы набраться сил и накормить лошадей. Дела у хозяев шли хорошо, в постояльцах недостатка не было.
Как только Ма Лян вошел в комнату, у него началась лихорадка, разболелись раны от ударов палками. Сердобольные хозяева приютили его на время болезни и велели сыну с невесткой о нем заботиться, поить чаем и подносить воду. Невестка обработала его раны. Ма Лян был тронут их заботой, но ему нечем было их отблагодарить, поэтому он тайком написал волшебной кистью пейзаж и подарил его хозяевам.
На картине он запечатлел гору, которая виднелась из окна его комнаты. Гора поросла буйной зеленью, по ней бежал ручеек, огибая камни. Удивительным было то, что с картины ранним утром доносилось пение птиц, а по вечерам – журчание воды, стекающей в долину. Картина привела хозяина в восторг, и он сразу же повесил подарок на ширму у входа, чтобы все, кто входил, могли любоваться пейзажем.
Чуть погодя до подножия горы добрался и художник, он поселился на том же постоялом дворе. Едва войдя, он заметил картину и тотчас понял, что она принадлежит кисти Ма Ляна. Он выяснил, что юноша задержался здесь из-за болезни, и вне себя от радости решил, что само небо ниспослало ему удачу.
Ма Лян целыми днями не вставал с постели и, конечно, не знал, что рядом поселился художник.
Однажды вечером художник, назвавшись врачом, попросил сына хозяина передать Ма Ляну снадобье. Юноша не думал, что от этого лекарства он так быстро провалится в глубокий сон.
Художник ждал за дверью, и как только убедился, что Ма Лян уснул, вытащил у него волшебную кисть и вместо нее засунул фальшивую, которая выглядела точь-в-точь как настоящая.
«Наконец-то судьба улыбнулась мне, теперь будут у меня и богатство, и слава!» – так думал вор, радуясь своей удаче. Той же ночью он, пока никто не видит, снял с ширмы нарисованный Ма Ляном пейзаж и, спрятав волшебную кисть за пазуху, а картину – в заплечную корзину, отвязал своих мулов и двинулся в путь. Шляпу доули он, как и Ма Лян, закрепил у себя на спине.
Улизнув посреди ночи, художник и не подозревал, что предстоявшая ему дорога в гору была отнюдь не безопасна, там то и дело сновали бандиты.
В ту ночь луна светила тускло, звезд не было видно. По обеим сторонам дороги вздымался лес, тропа поросла сорняками по колено, с обеих сторон нависали камни причудливых форм, будто притаившиеся чудища, поджидавшие добычу. На горе то канавы, то ущелья, словно небрежно разбросанные западни, так и норовили поглотить неосторожного путника.
Художником овладел страх, к тому же он опасался погони, и ему приходилось постоянно озираться, поэтому от любого шороха или звука – перебежал ли ему дорогу крохотный дикий заяц или заухала на дереве сова – у него душа уходила в пятки. Когда беглец пересекал горные вершины, поросшие сосновым лесом, громкие завывания ветра напоминали ему душераздирающий плач, и художник от страха покрывался испариной.
И вот наконец случилось то, чего он так боялся. Когда он огибал очередной утес, на дорогу выскочили четверо здоровенных парней, стащили его с мула, завязали ему глаза и связали руки.
– Я бедный человек, я простой бедняк, пощадите! – отчаянно вопил художник.
Двое обыскали навьюченный на мула багаж и воскликнули:
– Врет он все, это не иначе как богатенький купец!
– Эти деньги и имущество я заработал продажей картин, меня зовут Ма Лян, я Ма Лян!