Он протянул Зубову какую-то коробку, и капитан, нагнувшись, увидел ровные ряды коробок с лекарством. Тиопентал. Он даже присвистнул от изумления. Черт, как все, оказывается, просто. Он вернулся в кухню, занял «свое» место, облокотившись на край подоконника, сурово глянул на поникшую на стуле Олимпиаду.
– Только что в одной из комнат вашей квартиры было изъято большое количество тиопентала натрия, того самого препарата, которым были убиты Бабурские и Зябликов. Кстати, по словам вашей матери, у нее случился инсульт, когда Ева Бердникова требовала у нее именно это лекарство. У меня есть только два объяснения, или ваша мать из-за болезни что-то путает, и на самом деле разговор о тиопентале у нее был с вами, а не с Евой, либо ваша сводная сестра знала, что вы что-то замышляете, а потому явилась в ваш дом, чтобы предотвратить преступление. Не из-за этого ли вы поспешили от нее избавиться?
– Это все чушь какая-то, – лихорадочно сказала Олимпиада, глаза ее блестели, как при высокой температуре. – Я понятия не имею, откуда в нашей квартире взялся тиопентал. Точнее, подозреваю, что его могли подбросить, чтобы навести на меня подозрение.
– Ну да, конечно. И в квартиру Евы вы не наведывались утром после убийства Ольги Бабурской. И чайник там не грели?
– Я понятия не имела, что то утро чем-то отличается от всех остальных, – огрызнулась Олимпиада. – В квартире Евы я действительно была, этого я отрицать не буду.
– Вот спасибо. – Зубов отвесил шутовской поклон, она так сильно его бесила, что у него даже глаза начинали слезиться. – А откуда вы взяли ключ?
– Когда Ева легла на обследование ко мне в отделение, она попросила меня передать ключ ее соседке, чтобы та поливала цветы. Я пообещала, но не успела. Через несколько дней Ева из больницы сбежала, поэтому ее поручение потеряло смысл. Ключ она не забрала, а сама инициировать встречу с ней я не хотела. Так ключ остался у меня, и в тот день я им просто воспользовалась.
– Зачем вы отправились на квартиру вашей сводной сестры?
– Поймите, эти убийства тревожили меня. Как будто кто-то расковырял мою старую, так и не зажившую рану, которая отчаянно болела и не давала мне покоя. Я спать не могла, все думала, в чем я виновата и можно ли было предотвратить случившееся. Мне нужно было разобраться, что происходит.
– И как, разобрались?
– Почти. Если бы Франц Яковлевич не попал в больницу, он бы мне помог. Я все думала, что именно он имел в виду, когда сказал, что ошибся. Помните, мы вместе оказались у него в гостях, и он так сказал, но все дело в том, что он не мог ошибиться. За всю свою врачебную практику он не ошибся ни разу. И когда я поняла, что он имел в виду, то поняла и все остальное. Он действительно не ошибся. Он, если можно использовать такое математическое сравнение, поставил правильный знак, только неправильно раскрыл скобки. Я прошла его путем, посмотрела на картину его глазами, и мне все стало ясно. Мне осталось доделать совсем чуть-чуть, чтобы картина стала очевидной и для вас. Понимаете?
– Если честно, нет.
С точки зрения капитана Зубова, сейчас подозреваемая несла полный бред, лишний раз доказывая собственную невменяемость. Интересно, она может быть буйной? И если да, то стоит ли опасаться, к примеру, нападения? То, что она сотворила с Михаилом Бабурским, требовало серьезных усилий. Говорят, что безумцы в период помутнения рассудка становятся физически в несколько раз сильнее. А эта Липа и так женщина не хрупкая.
Следователь вновь позвал Зубова, и тот отлепился от подоконника, шагнул из кухни, сделав предостерегающий жест.
– Я сейчас вернусь, Олимпиада Сергеевна, и мы договорим.
Обыск подошел к концу, и больше ничего предосудительного в квартире найдено не было. Понятые расписались в протоколе и были отпущены из квартиры разносить сплетни по соседям. В том, что все именно так и будет, Зубов даже не сомневался. Из гостиной раздался хриплый крик Марии Ивановны. Зубов и следователь переглянулись и бросились туда. Пожилая женщина, согнувшись, стояла у окна и тяжело дышала.
– Что? Вам плохо? «Скорую» надо вызвать? – спросил Зубов, сердце которого разрывалось от жалости. Перед ним стояла женщина, вырастившая Анну, и ее и так ожидали тяжелые времена.
– Нет-нет. – Мария Ивановна перевела дух и выпрямилась. – Не волнуйтесь, все в порядке. У меня просто голова закружилась, но сейчас уже все прошло.
– Вы нас так не пугайте, – сказал Зубов, подхватил ее под руку, довел до дивана, помог сесть. – Может быть, вам надо лекарство какое-то дать? Вы скажите. Или хотите, я дочь вашу позову, чтобы она вас в постель уложила.
Смутная мысль шевельнулась у него в голове, когда он произносил эти слова. Зубов замолчал, чтобы поймать эту мысль, додумать, не дав ей ускользнуть, а потом опрометью бросился вон из комнаты. Липа не могла не прибежать на крик матери. Но тем не менее не бросилась ей на помощь. Он ворвался в кухню, моля в душе, чтобы оказалось, что он ошибся. Но нет, кухня была пуста, а на вешалке в прихожей больше не висела шубка из пушистого енота. Олимпиада Бердникова незаметно исчезла из квартиры.
Теперь уже Зубова охватила такая сильная ярость, что он с размаху саданул кулаком по дверному косяку и перекосился от боли.
– Куда? К кому она могла пойти? – проорал он, наклонившись практически к самому лицу Марии Ивановны и больше ничуть не заботясь о ее самочувствии. – Вы специально отвлекли наше внимание, чтобы она могла сбежать?
– Она – моя дочь, – с достоинством сказала пожилая женщина. – А каждая мать всегда защитит свое дитя, сколько бы лет ему ни было. Я не знаю, к кому она могла пойти, но уверена, что Липа знает, что делает, и поступает совершенно правильно.
Зубов набрал телефон Лаврова, коротко обрисовал ситуацию.
– Мне кажется, что есть только два человека, к которым в такой ситуации она может обратиться за помощью, – уверенно сказал тот. – Это Крушельницкий, который ее любит, и Борис Савельев, которого много лет любила она. Предлагаю разделиться. Ты кого предпочитаешь?
– Я предпочитаю поехать домой и лечь спать, – честно признался Зубов. – Устал, как собака. Но даму эту надо поймать, пока она новых бед не натворила в состоянии аффекта. Давай так, я с Крушельницким недавно разговаривал, поэтому к нему ты поезжай. Крути его, как хочешь, поскольку я больше чем уверен, что эта самая Липа к нему за помощью кинулась. А к Савельеву я прокачусь. Потом созвонимся, сверим показания.
Выйдя на улицу, Зубов вздрогнул от неожиданного ветра, поднял повыше воротник куртки. Уже смеркалось, усталость придавливала его к земле, от ее непосильного веса хотелось лечь прямо в сугроб, закрыть глаза и больше ни о чем не думать. Уличный фонарь качался, рассеивая чужой, холодный, совсем не ласковый свет, навевая воспоминания о мягком и уютном свете кухонной лампы над стеклянным столом в квартире Анны. На мгновение Алексею даже почудился запах жареного мяса и бордовые потеки красного вина на стенках пузатого бокала. Подивившись силе собственного воображения, он засунул в карман уже успевшие замерзнуть руки и зашагал к машине.
Бориса Савельева дома не оказалось. Сколько ни жал капитан Зубов на пимпочку дверного звонка, на трель никто не отвечал. Чертыхнувшись, он вытащил телефон и набрал предусмотрительно забитый в память телефона номер.
– Да, – услышал он в трубке раздраженный голос и прислушался, чтобы убедиться, что он идет не из-за двери, но нет, в квартире было тихо. – Алло, говорите, я вас слушаю.
– Это капитан Зубов, городское управление внутренних дел, – коротко представился Алексей. – Борис, мне нужно с вами поговорить. Вы скоро будете дома?
– Часа через полтора. И если честно, то я отстоял сегодня две операции и хотел бы отдохнуть. Если у вас что-то срочное, приезжайте ко мне в больницу. Обещаю вас дождаться.
– Борис, мне важно знать, не звонила ли вам сегодня Олимпиада Бердникова?
– Кто-о-о-о? – В голосе Савельева звучало неприкрытое изумление. – Уважаемый, она мне не сегодня не звонила, а уже пятнадцать лет не звонила. А чем вызван ваш вопрос, можно полюбопытствовать?
– Она попала в непростую ситуацию, была вынуждена уйти из дома и ей нужно где-то спрятаться, – отделался полуправдой Зубов. – Так как вы когда-то были близки, я предположил, что она может появиться у вас.
– Любезный, извините, не запомнил, как вас зовут, – раздраженно сказал Савельев. – Может быть, вы не в курсе, но моя квартира – последнее место, где может появиться Олимпиада. И я – последний человек на земле, к которому она обратилась бы за помощью. Гриша, Григорий, погоди, мне нужно с тобой поговорить. – Последнее относилось явно не к Зубову, и тот терпеливо замолчал, давая своему собеседнику время, чтобы вернуться к разговору. – Ты сегодня дежуришь, посмотри, как Кубарева из наркоза выходить будет. Мне ее давление не нравилось в ходе операции. Пока все нормально, и я час еще послежу, но ночью не оставляй ее без присмотра, ладно? Ага, спасибо, пока. Да, я вас слушаю. – Теперь он уже снова разговаривал с Зубовым.
– Борис, я все-таки прошу вас быть очень внимательным, и, если вдруг случится так, что Олимпиада выйдет с вами на связь, пожалуйста, сразу позвоните мне. Поверьте, она может быть опасна. Для вас более, чем для кого бы то ни было. Вы когда-то ее предали, а она уже доказала, что умеет мстить.
– Вам бы романы писать, – сказал Савельев, и голос его прозвучал как-то странно. По крайней мере, содержащихся в нем интонаций Зубов не понял. – Но я обещаю вам, что если произойдет что-то, требующее вашего вмешательства, я обязательно вам позвоню. Всего доброго. Извините, у меня дела.
В трубке послышались гудки, и Зубов, досадливо поморщившись, нажал на отбой. Ну, что поделать с тем, что граждане не любят полицию. Капитан уже привык к тому, что его профессия вызывала иногда страх, иногда презрение, а иногда тягостное недоумение у собеседников. У него была собачья работа, тяжелая, выматывающая, опасная и неблагодарная, но он не променял бы ее ни на какую другую.