— Зови, — устало махнул рукой Ожогин.
Ленни действительно приходила к Ожогину уже пятый раз. За последний месяц жизнь ее резко переменилась. «Продажа» Студенкину Жориньки и Эйсбара оказалась удивительно удачным предприятием. Жоринька уже снялся в двух мелодраматических фильмах, в одной из которых изображал негодяя-князя, который соблазнил и бросил горничную, а в другой — князя благородного, который соблазнил и не бросил горничную. Ленни смотреть эти опусы отказывалась, но Жоринька ныл, канючил, да и Лизхен обижалась. Пришлось идти. Эйсбар работал у Студенкина киносъемщиком. Однако Ленни без зазрения совести использовала его в собственных целях, гоняя с этой его треногой и фотографическим аппаратом по всей Москве. Идея натурбюро приобретала реальные очертания. Эйсбар и Ленни делали снимки античных красавцев в балетном училище и живописных старцев в отрепьях, копошащихся в мусорных кучах на Сухаревском рынке, и поставляли их в студии художников. Студенкин тоже много чего брал, хотя платил неохотно, да и мелкие кинофабриканты их товаром не брезговали. Многочисленные оперетки и кабаретки были забиты натурщиками Ленни и Эйсбара. Дело дошло до того, что Ленни притащила Эйсбара в студию мадам Марилиз и, устраивая из учениц «живые картины» в греческом духе, пересаживая девчушек с места на место, придавая им самые причудливые позы, сделала целую фотографическую сессию. За этим занятиям ее с Эйсбаром и застукала Мадам. Посмотрела, прищурив хитрый глаз, повела длинным носом и… пригласила в кабинет. В кабинете поинтересовалась, где ищут натурщиков. В балетном? На рынках? В оперетках? Нет, это ей не подходит. А вот не могли бы вы, Серж, пройтись со своим чудесным аппаратом по приютам и сиротским домам? Посмотреть девочек? А снимки принести мне? А то эти негодяйки так быстро растут, все время приходится искать им замену для театра. Можете? Се манифик! А гонорар… Да, да, конечно, гонорар я буду передавать милой Ленни.
В общем, натурбюро росло и расширялось. Вот только господин Ожогин ни разу никого у Ленни не купил по причине личной драмы. А между тем его кинопроизводство было в Москве первым. Да к тому же — считала Ленни — дело должно быть на первом плане, а личные драмы — как-нибудь потом. И, памятуя о своей неудаче с солдатиком у ворот ожогинской фабрики, пошла к нему домой. Первые четыре раза только зря просидела в прихожей. На пятый горничная пригласила ее в кабинет.
Ожогин приподнялся ей навстречу, и ее поразило выражение его лица — отрешенное, нездешнее, как будто он побывал там, куда заказан путь живым.
— Садитесь, — глухо сказал он и указал рукой на кресло. — Мадемуазель?..
— Оффеншталь.
— Мадемуазель Оффеншталь. Чем обязан?
Лицо Ленни казалось ему смутно знакомым, но он не дал себе труда вспомнить.
— Вот, пожалуйста, ознакомьтесь, — Ленни положила перед ним объемистую папку с многочисленными снимками своих натурщиков.
— Продаете живой товар? — усмехнулся Ожогин.
— Что-то вроде этого.
Ожогин углубился в изучение снимков.
Между тем Лара зашевелилась в постели. Рядом с ней на подушке лежал маленький пистолетик с изумрудом на рукоятке. Отчего-то Лара обрадовалась, увидев его. Наверное, она нашла его перед тем, как уснуть. Она не помнила, что было ночью. Действие капель еще продолжалось. Опиат. Ожогин никогда об этом не узнает. Лара взяла пистолет. Интересно, он настоящий? Нет, не может быть. Ведь в синема не бывает ничего настоящего. Героини не умирают. Все — сплошное притворство. Вранье. Такая скука! И глупость. Лара с трудом раздвинула губы в улыбке, приставила пистолет к груди и нажала на курок. На лице ее появилось удивленное выражение. Надо же, настоящий…
…Где-то в глубине квартиры раздался хлопок. Ожогин и Ленни на мгновение замерли и вдруг, вскочив одновременно, бросились вон из кабинета. Ленни летела впереди. Чутье вело ее в нужном направлении. Она вбежала в спальню Лары и, вмиг все поняв, бросилась навстречу Ожогину, широко раскинув руки, чтобы преградить ему дорогу.
— Вам нельзя!.. Вам нельзя!.. — закричала она.
Ожогин на ходу отшвырнул ее прочь, и Ленни упала, ударившись о стену. Не замечая боли, она вскочила на ноги и снова бросилась ему наперерез.
Поднявшись на цыпочки, схватила его одной рукой за плечи, притянула к себе, прижала и, крепко держа, заслонила второй рукой глаза. Чтобы не видел, не видел, не видел.
— Миленький мой, родименький, хороший, — запричитала-запела она. — Не надо, не смотрите, не смотрите. Не ходите туда, вам туда нельзя, мой родименький, мой миленький, мой хороший.
Так, причитая, она незаметно наступала на него, выталкивая из спальни. Ожогин, постепенно обмякая в ее руках, давал себя увести.
Неподражаемая Лара Рай лежала, раскинувшись на кровати, с простреленной грудью, словно собственная черно-белая героиня, прикнопленная дьявольским замыслом режиссера к плоской картонной декорации. Из-под ее тела по атласному покрывалу расползалось кровавое пятно. Душа Лары Рай улетала в… Туда, куда ей суждено было улететь.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава 1Лизхен задает вопросы
— Вот о чем я давно хотела тебя спросить… — начала Лизхен и замолчала.
Она лежала на диване в гостиной среди ярких шелковых подушек. Свет был приглушен. Горели только две электрические свечи в настенных канделябрах, пуская в каштановые пряди Лизхен золотистых светлячков. Ленни, свернувшись клубочком, пристроилась у нее под мышкой. Одной рукой Лизхен обнимала ее и легонько похлопывала по спине, будто усыпляла.
— М-м-м-м… Как от тебя всегда вкусно пахнет, — промурлыкала Ленни, не открывая глаз. — Так о чем ты хотела спросить?
— Я об Эйсбаре. У вас с ним что-нибудь путное происходит, кроме того, что вы целыми днями таскаете с квартиры на квартиру эти палки?
— Штативы…
— Ну да, штативы. Так происходит?
— Конечно! Вчера ездили на Воробьевы горы. Снимали панораму…
— Да я не о том! — досадливо поморщилась Лизхен. — Любовь у вас происходит?
— Любовь? — Ленни задумалась. — Не знаю. Наверное, происходит. Ты знаешь, мне с ним так… так… как ни с кем. Он как-будто меня слышит. Внутренне слышит, понимаешь? Что я хочу, что мне интересно. Я только подумаю — он говорит. И потом, он делает такие необыкновенные, удивительные вещи! Если бы я была мужчиной, то хотела бы делать то же самое. Впрочем, если бы я не была мужчиной, то тоже хотела бы.
— Слава богу, ты никогда не будешь мужчиной, глупая! Так какие же такие необыкновенные вещи делает твой Эйсбар?
— Представь себе, киносъемочный аппарат…
— Нет, нет, только не это! — замахала руками Лизхен. — Избавь меня сегодня от киносъемочного аппарата!
— Ты же сама спросила, — обиженно произнесла Ленни, устраиваясь поудобнее.
— Не о том я тебя спросила. Вы хотя бы целуетесь?
— А как же! Всегда целуемся при встречах и прощаниях. Если не ссоримся, конечно. Тебя он тоже целует. Разве нет?
— Господи, кого я воспитала! — притворно застонала Лизхен и закатила глаза. — Дите малое, неразумное!
Они помолчали. Лизхен крепче прижала к себе Ленни.
— А у тебя с Жоринькой любовь? — вдруг спросила Ленни.
— Еще какая! — усмехнулась Лизхен. — Разве не видишь? Он — дружочек мой милый.
— Я не о том. Зачем он тебе нужен?
— В моем возрасте женщине неприлично не иметь стационарного мужчину.
— Но он же дурак!
— Не скажи. Не такой он дурак, каким кажется. Иногда…
— …по ночам он читает Канта, — подхватила Ленни.
Лизхен расхохоталась.
— По ночам он занимается совсем другими делами! Просто иногда мне кажется, что он притворяется, а на самом деле далеко не глуп. Все видит, все понимает.
— Может, ты и права, — задумчиво проговорила Ленни. — Если бы он был окончательным бревном, то вряд ли так быстро взлетел бы на вершину Олимпа. Представляешь, — оживилась Ленни и, приподнявшись на локте, заглянула в безмятежное лицо Лизхен, — сейчас возвращаюсь домой, а у подъезда толкутся курсистски с фотоснимками нашего кумира в лапках. Стали хватать меня за руки, суетятся, друг друга отталкивают, кричат: «Передайте ему, что мы его обожжжаем!» Еле выдралась. Пришлось оставить им на память клочок от шубы. К концу зимы, чувствую, шуба окончательно облысеет. Надо сказать дружочку, чтобы запретил им беситься возле дома. Пусть у студии толкутся, а то скоро до членовредительства дойдет. Да, еще на лестнице нагадили. Какие-то дикие надписи выцарапывают прямо на стенах. Туся+Жорж=поэма разбитого сердца. Как тебе нравится? Туся! Слушай, а ты никогда его не ревновала к этим?..
— Что?! — на лице Лизхен было написано такое искреннее недоумение, что Ленни рассмеялась, повалилась на спину и принялась хлопать себя крошечными ладошками по губам.
— Вот кто тут дурочка, так это я!
Так, секретничая, они лежали довольно долго — перешептывались и похохатывали. Лежали, пока Лизхен не спохватилась, что давно пора заказывать кухарке ужин. Скоро Жоринька вернется со съемок. Да и Эйсбар наверняка нагрянет, как всегда, голодный и грязный, свалит штатив в прихожей и потребует горячей воды и горячего супа.
Прошло полтора года с первой встречи Ленни и Эйсбара в мае 1920-го на электрическом сеансе в саду «Эрмитаж». Они виделись почти ежедневно. Впрочем, слово «виделись» совсем не подходит для определения того, что происходило между Ленни и Эйсбаром все это время. Их жизнь, как строптивая горная река, бурлила, билась о камни, перехлестывала через пороги, меняла русло, выплескивалась из берегов. Они, как выразилась Лизхен, целыми днями таскали по Москве свои штативы, киносъемочные и фотографические аппараты, носились по городу из конца в конец, забираясь иной раз в места темные, неописуемые, опасные, ссорились, мирились, разбегались в разные стороны с тем, чтобы назавтра как ни в чем не бывало встретиться вновь и пуститься в следующее невероятное путешествие.
Ленни продолжала гонять Эйсбара на съемки натурщиков для своего натурбюро. Тот злился, ворчал, что она использует его в корыстных целях, что он давно не мальчик, что у него своих дел полно, и посерьезней ее детских игрушек. Однако шел и снимал. Натурбюро, благодаря в том числе и ег