Чардынин следил за выгрузкой и размещением оборудования и реквизита, что пришли малой скоростью из Москвы, ругался с рабочими, то и дело сам хватался за пилу и молоток. Ожогин бродил по паркам, обследовал территорию. Натурные съемки можно было начинать хоть сейчас. Быстрые мелкие речушки, прыгающие по камням, лощины, поляны, тенистые аллеи, мостики с витыми чугунными перилами, беседки, балюстрады, заросшие травой мраморные ступени, бегущие к воде… Все просилось на экран. Ожогин набрел как-то на крошечный домишко в китайском стиле. Вошел. Несколько комнат. Везде — запустение. Под павильон использовать нельзя — слишком тесно, ни свет, ни камеру не поставишь. А жаль. Домик прелестный.
Иногда они с Чардыниным выезжали в Симферополь, в местный театрик, в маленькие пыльные крымские городки, где бродячие труппы давали свои неуклюжие представления, ходили в ялтинский городской парк, где на летней эстраде самодеятельные актеры разыгрывали пиесы собственнного изготовления. Искали лица. Походы эти начались, когда Чардынин однажды сказал упавшим голосом:
— А знашь, Саша, столичные-то актеры к нам не поедут.
— Поедут, — отрезал Ожогин и тут же усомнился в своих словах. — А не поедут, так здесь найдем.
Нашли пока немного, но нашли. Героиню — удивительной красоты девушку, с точеным, словно мраморным, лицом и фиолетовыми глазами, похожими на полураскрытые морские раковины. И героя — бывшего студента, пытавшегося на дачном спектакле изображать Ромео, паренька с несколько простецким, но открытым лицом и белоснежной улыбкой.
В этом сезоне разбушевалась непогода. Целыми днями церковным перезвоном пели замки на лодках яхт-клуба, трещали паруса; две посудинки, раскрашенные в веселый васильковый цвет, унесло в море, и спасатели с тоской смотрели на клонящиеся к воде белые мачты — в бушующие волны выйти не представлялось возможным. А через пять минут все стихало и лукаво подмигивало солнце — так заканчивается истерика дамочки, не знающей, какое платье ей выбрать для коктейля. Серое небо прорезала яркая синяя полоса, мгновение — и выводок туч снова гнался за солнцем.
Ожогин задумал строить большой кинотеатр на набережной — летом на сцене можно будет устраивать концерты. «Если бы дирижерскую палочку цепью приковать к дирижеру, а смычки — к скрипачам, да и скрипки тоже — а то как ветер снесет музыкантскую утварь в Турцию», — флегматично замечал Чардынин. «Прикуем!» — в охотку отвечал Ожогин. А зимой, влажной зимой, когда рано темнеет и около четырех пополудни на набережной зажигаются фонари, и темнеющий воздух кажется акварельным театральным задником, будет время бурных премьер: роты официантов, маскарады, обмороки и объясненья…
А третьего дня во время искрометной бури снесло брезентовые тенты, служившие крышами первым двум съемочным павильонам, и пришлось задуматься о более крепкой конструкции. Подрядчик радостно согласился, а к смете прибавился нолик.
— Ты, Федорыч, не дрейфь — мы этот нолик отбатрачим! — гудел подрядчик с окладистой бородой. — Мы тебе за этот нолик не только крыши сложим, да еще такую вертлявую сцену построим, пальчики оближешь! Она у тебя в центре павильона крутится станет, будто балырина в шкатулке! Дерни за шнурок — выехала одна комната, дерни еще — другая!
Ожогин кивал головой и сомневался. Уж больно подрядчик походил на купца из массовки драмы «Гроза». Настоящая ли у него борода? Да ладно борода — настоящие ли у него гвозди?!
Но щепки летели, и дело шло. Расширили дорожки, провели телефоны. Девушек с «ремингтонами» стало даже не две, а четыре. Теперь в каждой комнате сидело по одинаковой секретарше — короткие челки, бледные щеки. Местный художник, взявшийся обновить интерьер в духе новых веяний, сломал руку, поэтому в кабинете Ожогина со стен взирали пухлые нимфы с нахальными глазами и потрескавшейся на бедрах краской. Вместо живописных прелестей купальни (нимфы обмахивали веерами римского сановника, подозрительно похожего на князя Гогоберидзе) художник обещал сделать серию фресок на темы киносъемок: пикник вокруг кинокамеры, внушительных размеров рупор, около которого, подбоченившись, стоит режиссер, осветительный лампоид и льнущая к его свету дива.
В конце мая пришла бумага из кинофирмы братьев Шарля и Венсана Патэ, тех самых Патэ, которые с девятьсот восьмого года удерживали монопольное право на выпуск в Империи хроникальных киножурналов. В письме говорилось, что они хотели бы осуществить съемки специального выпуска киножурнала «Патэ все видит, Патэ все знает» о строительстве «Нового Парадиза» и сопроводить ролик титрами на трех языках для показа во Франции, Германии, Британии и Америке. Ожогин задумался. Значит, сплетни имеют под собой реальное основание — всесильный Шарль Патэ чувствует, что его лицензия от императорской канцелярии может не сегодня завтра сгореть, и заранее ищет русского партнера. Оттого с «Парадизом» и заигрывает.
— Согласны, — бросил Ожогин секретарше. — Пусть присылают своих пройдох с киноаппаратами.
Не прошло и пары дней, как по готовым павильонам, где уже на скорую руку стряпали нехитрые мелодрамки в старом стиле «заламывания рук», по стропилам гигантской многоэтажной декорации, по закоулкам и подвесным чердакам бродила пара французов, оператор и режиссер, покрикивая друг на друга на своем булькающем кукольном языке.
И летел дальше день, и мигом исчезала ночь, и снова являлись хороводом хлопоты. И любая случайность оказывалась скрытой до поры до времени от чужих глаз — и его собственных — частью замысла. Будто из невидимых пока осколков он собирал мозаику, финальная композиция которой уже где-то существовала.
«Патэ» решил устроить премьеру — снятая хроника вышла за рамки киножурнала и превратилась в фильму. Было абонировано здание городского театра, разосланы приглашения в столицы и губернии. С севера — из Москвы и Петербурга — гостей прибыло немного, а вот из Симферополя, Ростова и, конечно, со всех южных дач любопытствующие понаехали. Документальная фильма «Парадиз» между морем и горами. Хроники синематографического завоевания Ожогина более чем удивила. Лихо смонтировали лягушатники! Хитрецы, они представили студийный люд как армию, пришедшую завоевать город, побережье, близлежащие горы и луга! Нелениво фильмировали: статисты в исторических костюмах вдруг оказывались в толпе на набережной; курортный фуникулер вез к равнодушным вершинам отряд кинокамер — аппараты, напыжившись, стояли на штативах, выжидающе смотрели по сторонам. Автомобили, украшенные гигантскими декорациями, колесили по переулкам городка. А студийное поместье оказывалось расположением генералитета, бивуаком, где создается стратегия боевых операций по материализации грез, покупке снов, подписанию контрактов с призраками.
К тому же Ожогин впервые увидел себя на экране — и счел, что похож на персонажа из пьесы Островского. Позавидовал Чардынину — тот-то тянул на оперного Ленского. Да-с, он непременно подпишет с господином Патэ интересный договор — такие реверансы, которые сейчас француз ему отвесил, надо ценить, думал Ожогин. И хохотал над своим экранным двойником, который быстро семенил по центральной аллее «Парадиза».
Фильма вызвала овации. Аплодисменты адресовались не только авторам картины, но и самому Александру Федоровичу — луч прожектора нашел его в зале, и он смущенно раскланивался. Внезапно на сцену выскочил конферансье. Прожектор метнулся к нему:
— Господа, над городом ураган! Уносит крыши! Светопреставленье!
Ожогин вытер ладонью лицо, будто хотел снять с лица улыбку. Катастрофа? Однако паники он не почувствовал. Строят толково. Выстоит. Надо сейчас же ехать на студию. Где Чардынин?
Его останавливали. Кто-то из нервных дам заголосил. Пробки, вылетающие из бутылок шампанского, вторили раскатам грома. Полог автомобиля никак не открывался, а небо становилось все чернее. Дождя еще не было, но падали редкие крупные капли — будто кто-то наверху целился струей в узкое горлышко и все никак не попадал. Скоро ожогинское авто уже неслось вдоль набережной, на которой было пугающе пустынно, на берегу валялись выкорчеванные ветром пальмы, а разноцветные фонарики, чудом не погасшие, испуганно переглядывались друг с другом.
Вывеска на воротах студии цела — добрый знак. Разметало неубранные деревянные панели декораций. Пригнуло к земле жасминовые кусты на главной площади. Но двери павильонов и окна накрепко закрыты: молодцы, служилые, быстро подсуетились. Студия казалась вымершей — те немногие, кто сегодня работал, уже попрятались от дождя. Он нащупал в кармане ключи от конторы — сейчас усядется в кресло, зажжет свечу, угнездившуюся в массивном подсвечнике — наверняка перебои с электричеством, — полстакана крепкого зелья не помешает глотнуть…
На следующее утро, когда Ялта приходила в себя, Ожогин сделал то, о чем подумал:
— Найдите статейку о том, как провинциальный математик, кажется, Александр Волков, перевел на русский язык американскую книжку про девочку, улетевшую вместе с домом. «Волшебник из Страны…» Нечто в этом роде, — сказал он секретарше. — Слышал, что дети читают ее взахлеб. Найдите писателя или издателя — и купите права. Да узнайте, добропорядочные ли у них права. А то найдем наследников американца, — он снова явственно почувствовал, что держит в одном узелке невидимые нити, что соединяются со всей громадной студийной жизнью, и стоит дернуть за ниточку…
Во вчерашней хронике ему особенно понравился эпизод, где он стоит один посреди громадного павильона с раздвижными стеклянными стенами и крышей, металлические переборки которой напоминают хребет доисторического животного, и смотрит в неизвестность.
Глава 14Премьера в Мариинке
О премьере эйсбаровской «Защиты Зимнего», которая должна была состояться 25 октября в Мариинском театре, гудел весь Петербург. Уже месяц как в синематографических театрах крутили киножурнал, посвященный этому событию. Публика увидела режиссера Сергея Эйсбара на крыше здания Синода, улыбающегося оператора Андрея Гесса с новенькой камерой «Цейсс» в руках на Троицком мосту. В короткой нарезке кадров из фильмы было представлено оцепление вокруг императорского дворца, в котором странным образом рука об руку стояли юнкера, солдаты, одетые в форму разных эпох, от Петра и войны 1812 года до нынешней, античные скульптуры и даже бестелесные средневековые рыцари, облаченные в блестящие доспехи и шлемы. Эпизод неожиданный и впечатляющий. В этой же нарезке были представлены кадры, в которых толпа угрожающе надвигалась на Дворцовую площадь. Толпа была снята с невероятно высокой точки и оттого похожа на немыслимое нашествие тараканов. Поговаривали, что режиссер чуть не разбился насмерть, когда снимал этот кадр. Ходил слух, что великие княжны прослышали, будто в фильме снимается спаниель, и уговорили показать им этот фрагмент, и что будто бы все плакали. Интрига, интрига!