– Да-да! Как вы и предполагали! Вскоре после того, как вы уехали, мы тоже покинули пансион! Вместе, конечно. Уехали в Прагу.
Едва она упомянула Прагу, у меня екнуло сердце. На этот раз я не мог сдержаться и не думать о том, что с некоторых пор старался забыть. Но зачем было спрашивать? Она не знала о моих отношениях с Марией. Что бы она подумала о моем вопросе? Разве она не спросила бы, откуда я знаю Марию? А что бы она сказала потом… Не лучше было бы не знать ничего? Прошло так много времени – ровно десять лет, даже чуть больше – зачем было спрашивать об этом?
Я заметил, что мы стоим посреди улицы, и предложил:
– Пойдемте где-нибудь посидим, расскажем друг другу новости! Я все-таки удивлен, что вижу вас в Анкаре!
– Да, хорошо было бы где-нибудь посидеть, но у нас скоро поезд, осталось меньше часа. Как бы нам не опоздать! Если бы я знала, что вы в Анкаре, непременно бы позвонила. Мы приехали вчера вечером. А сегодня вечером уезжаем.
Я не сразу заметил рядом с ней бледную молчаливую девочку лет восьми-девяти. Я улыбнулся и спросил:
– Это ваша дочь?
– Нет, – ответила она. – Моя родственница. Сын заканчивает юридический факультет!
– Вы все так же советуете ему книги?
Сначала она не поняла, потом вспомнила:
– Да! Но теперь он не слушает моих советов. Тогда он был намного младше. Ему было около двенадцати. Господи, как быстро летят годы!
– Да… А вы совсем не изменились!
– Вы тоже!
Я подумал, что минуту назад она была более искренней, но ничего не сказал.
Мы шли вниз по улице. Я никак не знал, с чего же мне начать разговор о Марии Пудер и все время задавал ненужные, в действительности не интересовавшие меня вопросы.
– Вы еще не сказали, зачем приехали в Анкару!
– Ах да! Самое главное – рассказать об этом! Мы не приехали в Анкару, мы в Анкаре проездом.
Она согласилась посидеть недолго в кафе и выпить лимонада и там продолжила рассказ:
– Муж сейчас в Багдаде. Вы же знаете, он торгует в колониях!
– Но ведь Багдад, кажется, не немецкая колония!
– Я знаю, дорогой мой. Но муж сейчас специализируется на продуктах из жарких стран. В Багдаде он закупает финики!
– В Камеруне он тоже закупал финики?
Женщина посмотрела на меня с недоумением и, наверное подумала: «Ты, как всегда, невпопад!»
– Не знаю, напишите ему письмо и спросите! – ответила она. – Он не позволяет женщинам вмешиваться в дела!
– А сейчас куда вы едете?
– В Берлин. Навестить родину. И еще… – она указала на бледную девочку, сидевшую рядом. – Ради этой девочки. Она провела зиму с нами, она немного слабенькая. А сейчас везу ее обратно.
– Значит, вы часто ездите в Берлин!
– Два раза в год!
– Наверное, у герра Дёппке дела идут хорошо!
Она кокетливо рассмеялась.
Я все еще не решался спросить. Теперь я и сам заметил, что колебался не потому, что не знал, как спросить, а потому, что боялся того, что узнаю. Но разве было уже не все равно? Во мне не осталось живых чувств. Чего же я боялся? Ведь и Мария могла найти себе герра Дёппке. А может, она до сих пор была не замужем и, бегая от мужчины к мужчине, искала «человека, которому можно верить». Она, наверное, уже забыла мое лицо.
Когда я думал об этом, я заметил, что тоже не могу вспомнить ее лица, и впервые за десять лет вспомнил, что у меня не было ее фотографии, а у нее – моей… И удивился. Как так вышло, что, расставаясь, мы не подумали об этом? Допустим, мы предполагали быстро встретиться и верили в силы нашей памяти, но как же я мог заметить это только сейчас? Разве раньше я не испытывал потребности видеть ее лицо?
Я вспомнил, что первые месяцы хранил черты ее лица в памяти и она оживала в моих мечтах каждый миг без труда. Затем… Поняв, что все кончено, я с особой тщательностью старался избегать видеть ее лицо и представлять его себе. Я знал, что не смогу этого вынести. Ее лицо, лицо Мадонны в меховом манто даже в воображении так действовало на меня, что совершенно лишало спокойствия.
Но сейчас мне захотелось еще раз вспомнить прошлое, и, уверившись, что я не буду волноваться, я искал в памяти ее лицо, но не мог найти… И у меня не осталось даже ее фотографии…
Зачем?
Фрау Дёппке посмотрела на часы и встала. Мы вместе пошли к вокзалу.
Женщине очень нравилась Анкара и Турция.
– Я еще не видела страны, в которой оказывали бы такой почет иностранцам! – говорила она. – Даже в Швейцарии не так, хотя своим благосостоянием она обязана путешественникам. Люди там смотрят на каждого иностранца так, будто он вторгся к ним в дом. А в Турции все словно ждут удобного момента, чтобы помочь иностранцу! И мне очень нравится Анкара!
Женщина болтала всю дорогу. Девочка шла на несколько шагов впереди, трогая деревья на обочине. Когда мы почти подошли к вокзалу, я принял окончательное решение и, стараясь сохранять как можно более безразличный вид, заговорил:
– В Берлине у вас много родственников?
– Нет, не очень. Я вообще-то родом из Праги, из чешских немцев. А первый муж был голландцем… Почему вы спрашиваете?
– Когда я был там, я знал одну женщину, которая говорила, что она – ваша родственница.
– Где?
– В Берлине… Я случайно встретил ее на одной выставке. Кажется, она была художником.
Женщина внезапно оживилась.
– Так… А дальше? – сказала она.
Поколебавшись, я ответил:
– Дальше… Не знаю… Кажется, мы однажды долго разговаривали. У нее была очень красивая картина. Вот поэтому…
– Вы помните, как ее звали?
– Кажется, Пудер… Да-да, Мария Пудер! Под картиной было подписано. И в каталоге тоже.
Женщина молчала. Я взял себя в руки:
– Вы с ней знакомы?
– Да. А почему она вам сказала, что она моя родственница?
– Не помню… Кажется, я рассказывал о нашем пансионе, а она сказала, что у нее там родственница… Или как-то по-другому… Я сейчас не могу вспомнить. Ведь десять лет прошло!
– Да… Срок не маленький. Ее мать говорила мне, что Мария рассказывала, будто у нее был приятель-турок и что она однажды весь день говорила о нем. Я тогда подумала, не вы ли это. Разве не странно, что женщина так ни разу и не видела этого турка, которым так восхищалась ее дочь? В тот год она уехала в Прагу и потом от дочери узнала, что турецкий студент уехал из Берлина!
Мы пришли на вокзал. Женщина шла к поезду. Я боялся, что если мы сменим тему, то больше не сможем вернуться к этому разговору и я не смогу узнать то, что мне хотелось знать больше всего. Поэтому я с большим интересом посмотрел ей в глаза, ожидая продолжения.
Мальчишка-носильщик из гостиницы занес в вагон вещи, женщина отпустила его и повернулась ко мне.
– Почему вы спрашиваете? – спросила она. – Вы говорили, что очень мало знали Марию.
– Да… Но она, наверное, произвела на меня очень сильное впечатление, Мне так понравилась ее картина…
– Она была хорошим художником.
Я почувствовал неясную тревогу и спросил:
– Вы сказали – была художником? А сейчас – нет?
Женщина, осмотревшись по сторонам, поискала девочку и, увидев, что та зашла в вагон, тихо сказала:
– Конечно, нет… Потому что ее уже нет в живых!
– Как?
Я почувствовал, что это слово вырвалось у меня как крик. Люди вокруг обернулись, а девочка высунула голову из окна купе и с удивлением взглянула на меня.
Женщина внимательно меня разглядывала:
– Почему вы так удивились? Почему побледнели? Вы же сказали, что мало ее знали?
– Как бы то ни было, – ответил я, – такая неожиданная смерть!
– Да. Но это не новость. Кажется, уже десять лет прошло, как она умерла.
– Десять лет? Невозможно…
Женщина снова пристально на меня посмотрела и слегка отступила:
– Я вижу, вас интересует судьба Марии Пудер. Лучше я быстро расскажу вам, – сказала она. – Примерно через две недели после того, как вы уехали в Турцию, мы с герром Дёппке тоже отправились в путь и поехали к нашим родственникам, у которых было имение под Прагой. Там мы случайно встретили эту Марию Пудер с матерью. У меня с ее матерью были не очень хорошие отношения, но там мы этого не вспоминали. Мария плохо себя чувствовала и была очень слаба, она говорила, что перенесла в Берлине тяжелую болезнь. Через какое-то время они вновь вернулись в Берлин. Девушка уже почти поправилась. Мы тоже уехали, в Восточную Пруссию, на родину мужа. Когда зимой вернулись в Берлин, узнали, что Мария Пудер умерла в начале октября. Конечно, я сразу забыла всякую обиду и разыскала ее мать. Та была в страшном горе, выглядела чуть не на шестьдесят… Между тем тогда ей было только сорок пять – сорок шесть лет. Она нам рассказала, что, когда они уехали из Праги, Мария заметила у себя кое-какие перемены, пошла к врачу, и выяснилось, что она беременна. Она очень радовалась, но, несмотря на настойчивые просьбы матери, не сказала, от кого ребенок. Только все время твердила: «Потом узнаешь!» и говорила о путешествии, в которое собиралась отправиться. К концу беременности здоровье ее начало ухудшаться, врачи сочли роды опасными, и, несмотря на несколько затянувшееся положение, попытались вмешаться, но Мария никак не соглашалась, чтобы трогали ребенка. Затем ей внезапно стало плохо, ее отвезли в больницу. Кажется, у нее было много альбумина… К тому же болезнь, которую она перенесла до этого, ослабила ее организм. Перед родами она несколько раз впадала в полное забытье. Врачи все-таки вмешались, извлекли и реанимировали ребенка, но, несмотря на это, приступы у Марии продолжились, а через неделю она умерла в коме. Она не могла ничего сказать. Она никак не предполагала, что умрет. Даже в последние минуты, когда она была в сознании, она говорила матери что-то непонятное: «Когда ты узнаешь, то удивишься, но потом будешь довольна!» – и никак не называла имени отца ребенка. Мать потом вспоминала, что перед ее отъездом в Прагу дочь часто рассказывала ей о каком-то турке. Но она ни лица его не видела, ни имени его не знала… Девочка до четырех лет была в больницах и диспансерах, а затем бабушка забрала ее… Немного слабая и тихая, но очень милая девочка… Вы не находите?