— Всего не упомнишь, — пробормотала Рея. — Не успели мы…
— Мы? Кто еще в этом участвовал? — спросил парень, а мне сразу вспомнилось усталое и встревоженное лицо жены ткача.
— Вам-то что за дело, господин чаровник? — развязно спросила Рея. — В Вышград на меня донесете? Да и ладно. А кто людей лечить будет, кто роды принимать? Сами, что ли, возьметесь? Все бы вам, магам, на нас, травниц, напраслину возводить…
— Лечить? Напраслину? — поднял бровь Рион.
— Да брось, чаровник, ничего бы с Кереем не сталось, охолонул бы с недельку и снова к женке…
Я достала из кармана тряпку, в которую было завернуто псише, и молча положила рядом с коробочками, здорово умерив браваду травницы. Если уж она собралась страдать за правду, пусть страдает за всю.
— Ваше?
Рея побледнела. Потом посерела. На нас начали оглядываться. Петриш нахмурился, но вмешиваться не стал.
— Воды, — попросила женщина и, не дождавшись разносчицы, стала заваливаться вбок, старательно кося глазами. Пожалуй, слишком старательно.
Но доиграть падение в обморок до конца не смогла, в последний момент ухватилась рукой за лавку, чтобы не приложиться об оную головой. Так что сочувствия не нашла не только у меня, но и у Риона. Чаровник щелкнул пальцами, и на ладони зажегся маленький огонек, отразившийся в глазах парня. Это подействовало лучше всяких уговоров.
— Это все Лиска. Племяшка моя. — Я бросила взгляд на мага, но тот остался спокойным. — Она прошлым летом у нас появилась. Говорила, что Пелагеи дочка, сестры моей молочной.
— И вы ей сразу поверили? — удивилась я. У нас в Солодках годов пять прошло, прежде чем маслобойщик признал невесть откуда взявшегося сына. Пять лет работы на сыроварне, пять лет чистки сараев и сбора урожая. Неблагодарное это дело — набиваться в родню. Работать заставят, вместо того чтобы дом отписать да серебряными динами осыпать.
— А чего ж не поверить? — хмыкнула травница. — Они же с Пелагеей на одно лицо. Породу сразу видать, что у собак, что у коней, что у людей. Лиска — девка бедовая да до мужиков охочая. Точь-в-точь как Пелагея. — Женщина говорила, а взгляд слезящихся глаз не отрывался от старого куска ветоши. — Обычно кобели и сами рады стараться, а тут… Как-то нарвалась девка на Керея, а тот возьми да и отвернись. — Рея взяла со стола тряпку и стала комкать в руках. — Обидно ей, все слюни пускают, а этот морду воротит. Она все и придумала.
— Она знала о силе корешков? Вы ее ремеслу учите? — спросила я.
Тетка обожгла меня злым взглядом. Рион чуть качнул огоньком, и она торопливо продолжила:
— Болезнь я подсказала, Лиске хотелось, чтобы хворь постыднее была, чтобы он глаза прятал. Курительницы она подложила. Исхитрилась на день к ткачихе помощницей устроиться, когда они перины выбивали. Потом должна была убрать, когда Керей мошной тряхнет.
— Зеркало откуда? — не вытерпел Рион.
— Зерцало-то? Так Лискино, попросила подержать покамест, — нарочито небрежно сказала травница, что совсем не вязалось с ее напряженным взглядом и руками, вцепившимися в старую тряпку.
— И вы согласились?
— Ага, боязно, конечно, было, но одна она у меня, кровинка, остала-а-а-ась. — На последнем слове тетка вдруг завыла. Чаровник от неожиданности сжал ладонь, и огонь с тихим «пых» погас. На нас обернулась половина зала. — Сказала, что подарок, думаю, вра-а-ала. Украла, поди. Но у Петриша никто не хватился, вот я-а-а и успокоила-а-а-ась. — Рея начала всхлипывать и уткнулась в тряпку.
— Вчера что случилось? — спросила ее. — С козой?
— Я болезнь изгна-а-а-ала. — Парень поморщился, и тетка, размазав грязь по лицу, уже спокойнее продолжила: — Скотину зарезала. Нюлька должна была к ночи, пока никто не видит, тушу забрать, чтоб не пропала, значит. Не думайте, сами бы есть не стали, на торги свезли аль Петришу за гроши сдали. — Она кивнула на трактирщика. — Чужакам все равно, никого не знают, ни о чем не бредят.
В целом я была с ней согласна, мясо есть мясо, особенно если учесть, что изгнание — полная чушь. Но все равно слова травницы оставили в душе какой-то кисловатый привкус. Наверное, так ощущается гадливость.
— А Лиска? — спросил Рион.
— А что Лиска?
— Зачем меня на сеновал потащила? — спрашивая, парень отвернулся, не от тетки, от меня, словно это могло иметь хоть какое-то значение. Да развлекайся он там с целым хороводом красоток, я бы не почесалась.
— Молодой вы еще, неужели сами не догадываетесь, зачем девки парней туда тащат? — Рея прищурилась, парень тут же разозлился.
— Я спрашиваю, не для чего, а почему она меня позвала?
— Кто же знает. — Тетка вздохнула. — Пожалела или отвлечь хотела от мыслей ненужных…
Я, к вящему неудовольствию чаровника, хмыкнула. Лиска зря время теряла, у нас и с нужными — беда.
— Кровинка-а-а-а, — снова завыла тетка. — Пропа-а-ала девочка-а-а моя-а-а!
Сидящий за крайним столом мужчина в рубахе с рваным воротом привстал, но под взглядом Петриша сел обратно.
— Как пропала? Она не вернулась? — Я посмотрела на мага.
— Не знаю, — проговорил он. — Как крики услышал, сразу сюда бросился. Она там осталась.
— А вы сидели у ткача? — спросила я. — Ждали выздоровления?
— Ждала, — закивала тетка. — Но Лиска не пришла, а куда запрятала лекарство, не сказала, вот я и боялась уйти, вдруг найдут.
— В ночь третьего дня к тебе мужичок приходил. Зачем? — спросил Рион.
— За смородиновкой, зачем же еще. Но я не дала, — ответила Рея, вздохнула, отложила тряпку и добавила: — Плеснула чуток, чтоб отвязался.
— Так и ушел ни с чем? — изумилась я.
— Да нет, поскандалил малость. Он должен был крышу перекрыть. Задаток уж взял, а за дело вторую седмицу не брался. Вот и поругались. Живой он был. Это и Лиска подтвердить может, он при ней приходил, — зачастила Рея, но, вспомнив, что девушка куда-то запропастилась, сникла.
— Все? — уточнил маг.
— Все-все, — закивала тетка.
— Тогда пошла отсюда, — рявкнул Рион, и обрадованная тетка стала сгребать в подол коробочки с корешками. — Еще раз услышу, что ты подлогом занимаешься, доложу в Вышград. Поняла?
Судя по тому, как рьяно Рея кивала в такт каждому слову, услышала она только первую фразу. Сравнивать эту — травницей ее язык не поворачивается назвать — тетку и бабушку просто не получалось. Это как поставить рядом осла и лошадь, вроде похоже, а суть разная.
— Целый день впустую потратили, — протянул маг. — Такими темпами до зимы тут застрянем.
— Все ты со своим обетом, — не сдержалась я.
Но на этот раз парень не полез в бутылку.
— Три ночи — три покойника… — с тоской протянул он.
— Не боишься, что сегодня будет четвертый?
— Ох, — выдохнул Рион, — умеешь ты успокоить. Что предлагаешь?
— Я? — невольно округлила глаза. — В идеале — седлать лошадей и не останавливаться до столицы.
— Айка, прекрати, — перебил маг.
— Тогда давай поднимемся наверх и запремся в комнатах. И никому не станем открывать, даже если будут умолять.
— Зря я спросил. Больше не буду. Значит, у нас нет выбора, — проговорил он будто самому себе.
— Ты о чем?
— Придется дежурить. — Чаровник постучал пальцами по столу. — Но вдвоем всю местность не охватим. Надо просить людей о помощи.
Я открыла рот, чтобы возразить… То есть, он хочет предложить людям взять в руки оружие и защищать себя самим? Да они же друг друга перережут за один подозрительный чих. Вместо одного покойника получат дюжину.
И тут же рот закрыла. Не мое дело. Сами зарядят, сами постреляют, сами похоронят. Мое дело — я и еще этот маг до поры до времени.
А может, среди людей найдется несколько здравомыслящих, которые быстро объяснят парню всю дурость его предложения?
Как оказалось, недооценила я наш народ.
— Слушайте, люди добрые! — Рион вскочил на лавку. — Зло пришло в Хотьки!
Зря он так, вон разносчица поднос уронила.
— Не могучее зло, не колдовское, а человеческое!
Вот это уже интереснее. Откуда он взял? Оттуда, что магии не почувствовал? Но сам же сказал, если маг сильнее его…
— Убивец средь вас, люди добрые!
«Люди добрые» загомонили, стремительно превращаясь в «недобрых». Заскрипели отодвигаемые лавки, вжикнули вынимаемые кинжалы…
— Три ночи он забирал по жизни. Три сердца остановил!
Кто-то сплюнул, кто-то выругался.
— Скоро стемнеет, скоро он снова выйдет на охоту. — Рион патетически вытянул руку, словно прося милостыню. — Не позволим супостату забрать еще одну жизнь, еще одного мужа, брата, мать или скотину.
— Не позволим! — слаженно охнули в ответ.
— Выйдем во тьму ночную да не посрамим предков!
— Выйдем…
Где-то за спинами лесорубов заголосила женщина, уж ей-то понятно было, чем может обернуться это «не посрамим».
— Это ваша земля. Ваша жизнь. Ваш суд!
А вот это он зря… Очень зря, теперь они не остановятся, пока кого-нибудь не повесят. У нас в Солодках так торговца лентами удавили собственным товаром, аккурат после того как смирт призвал наказать нечестивца, вынесшего мозаику из цветного стекла, изображавшую вознесение Эола и посрамление дасу. Мозаику так и не нашли, а торговец еще долго качался на верстовом столбе.
Трактирщик многозначительно выложил на стойку изогнутую — чуть тронутую ржавчиной — саблю. Лесорубы хлопнули друг друга по плечам и подняли топоры. Мужик в рубашке с рваным воротником, сидевший в одиночестве, воткнул в столешницу мясницкий нож.
Поучаствовать в народной тарийской забаве «поймай убивца» хотели все. Или, может, тут дело в маге? Он предложил не надеяться на чудо, а взяться наконец за топоры и вилы? Благословил на то, чего они давно хотели, да все никак не могли решиться?
Через час на постоялом дворе собралось почти все мужское население деревни, за вычетом немощных стариков и грудных младенцев. Несколько женщин тоже не усидели в избах и теперь старательно нарезали мужьям сыр и разливали чай. Одна баба, правда, пыталась заголосить, надеясь вернуть благоверного под одеяло, но ее быстро заткнули. «Ополчение» собиралось во всеоружии: у кого вилы, у кого дрын, коса с обломанным косовищем, много топоров, пара коротких клинков и один арбалет. Надеюсь, парень, у которого он в руках, умеет с ним обращаться. Очень надеюсь.