Езекия с полудня расхаживал по саду; обычное занятие, он часто здесь ходил. Ходьба помогала думать, к тому же он любил сад – за красоту, за то, как распускается, меняет цвет и опадает листва, за цветы весной и летом, за чудо жизни и смерти, за пение птиц и их полет, за окутанные дымкой холмы по берегам реки и порой за звучание оркестра музыкальных деревьев, хотя Езекия не сказал бы, что безусловно их одобряет. Однако едва он достиг двери в здании капитула, как разразилась гроза. Мощные потоки воды обрушились на сад, загрохотали по крышам, наполнили сточные канавы, превратили дорожки в полноводные ручьи.
Он отворил дверь и нырнул внутрь, но задержался в передней, оставив дверь приоткрытой и глядя в сад, где ливень хлестал траву и цветы. Старая ива у скамьи гнулась под ветром и тянула ветви, словно пытаясь оторваться от корней.
Где-то что-то стучало; Езекия не сразу понял, в чем дело. Ветер распахнул металлическую калитку во внешней стене, и она билась о камень, из которого была сложена стена. Если калитку не запереть, ее разобьет.
Езекия шагнул за порог, прикрыв за собой дверь. Он шагал по превратившейся в ручей дорожке, и его тоже хлестали ветер и дождь, и вода потоками скатывалась по телу. Дорожка повернула за угол здания, и ветер ударил Езекии в лицо – словно огромная рука уперлась в его металлическую грудь. Коричневая ряса, хлопая на ветру, развевалась за спиной.
Калитку рвало на петлях, она оглушительно стучала о каменную стену, металл содрогался при каждом ударе. А рядом, частью на дорожке, частью в траве, кто-то лежал. Даже сквозь плотную завесу дождя Езекия разглядел, что это человек.
Человек лежал лицом вниз, и, перевернув его, Езекия увидел неровный порез, начинавшийся у виска и пересекавший щеку, – лиловатая полоска рассеченной плоти, чистая, без крови, поскольку кровь смывало дождем.
Езекия обхватил человека, поднял его с земли и двинулся по дорожке, сопротивляясь напору ветра.
Он снова добрался до двери, из которой недавно вышел. Ногой захлопнул дверь, пересек комнату и положил человека на скамью у стены. Тот был жив – грудь его поднималась и опускалась. Он был молод или казался молодым, обнаженный, если не считать набедренной повязки, ожерелья из медвежьих когтей и бинокля на шее. Чужестранец, подумал Езекия: человек ниоткуда и милостью Божией искавший здесь убежища от грозы. Вырвавшаяся из рук под порывом ветра калитка сбила его с ног.
За все время, что роботы обитали в монастыре, впервые к ним пришел человек, ища приюта и помощи. И это, сказал себе Езекия, правильно, ибо многие века монастыри давали приют нуждающимся. Он ощутил дрожь в теле, дрожь волнения и преданности. Это ответственность, которую они должны на себя принять, долг и обязанность, которые должны выполнить. Нужны одеяла, горячая пища, огонь в камине, кровать – а здесь нет ни одеял, ни горячей пищи, ни огня. Их нет уже многие годы, роботы в них не нуждаются.
– Никодемус! – крикнул Езекия. – Никодемус!
Его голос гулко отдался от стен, словно волшебным образом проснулось древнее эхо, молчавшее в течение долгих-долгих лет.
Послышался топот бегущих ног, распахнулась дверь, и вбежали трое роботов.
– У нас гость, – сказал Езекия. – Он ранен, и мы должны о нем позаботиться. Один из вас пусть бежит к дому и найдет Тэтчера. Скажет ему, что нам нужны одеяла, еда и что-нибудь, чтобы развести огонь. Другой пусть разломает какую-нибудь мебель и сложит в камин. Все дрова снаружи намокли. Но постарайтесь выбрать что похуже. Например, старые табуретки, ломаный стол или стул.
Он слышал, как они вышли, как хлопнула входная дверь, когда Никодемус бросился сквозь грозу к дому.
Езекия присел на корточки у скамьи, не спуская с человека глаз. Тот дышал ровно, и лицо покидала бледность, видимая даже сквозь загар. Из пореза сочилась кровь, текла по лицу. Езекия подобрал полу своей мокрой рясы и осторожно отер кровь.
Он ощущал в себе глубокое, прочно поселившееся чувство умиротворения, завершенности, сострадания и преданности человеку, лежащему на скамье. Может быть, подумал он, это и есть истинное назначение людей – или роботов, – обитающих в стенах этого дома? Не тщетные поиски истины, но оказание помощи в трудную минуту людям – своим собратьям? Впрочем, Езекия сознавал, что рассуждает неправильно. На скамье лежал не его собрат, он не мог быть его собратом; робот – не собрат человеку. Но если, продолжал размышлять Езекия, робот заменил человека, занял его место, если он придерживается человеческих обычаев и пытается продолжать дело, которое человек забросил, разве не может он называться собратом человека?
И ужаснулся.
Как мог он помыслить, будто робот может быть собратом человеку?
«Гордыня!» – мысленно вскричал он. Гордыня станет его погибелью – его проклятием; и он опять ужаснулся: разве робот достоин хотя бы проклятия?
Он ничтожество, ничтожество и еще раз ничтожество. И однако же подражает человеку. Он носит рясу, он сидит, не нуждаясь ни в одежде, ни в том, чтобы сидеть; он бежал от грозы, хотя ему незачем бежать от сырости и дождя. Он читает книги, которые написал человек, и ищет понимания, которое человек не сумел найти. Он поклоняется Богу – и это, сказал себе Езекия, быть может, и есть самое страшное кощунство.
Он сидел на полу возле скамьи, и его переполняли страдание и ужас.
Глава 8
Он не узнал бы брата при случайной встрече, сказал себе Джейсон. Стан был тот же, и прежней была гордая, внушительная осанка, но лицо скрывала блеклая, с проседью, борода. И было еще кое-что – холодное выражение глаз, напряженность в лице. С возрастом Джон не стал мягче; годы его закалили и сделали жестче, а еще придали печаль, которой раньше не было.
– Джон, – проговорил Джейсон, запнувшись на пороге. – Джон, мы так часто думали… – И смолк.
– Ничего, Джейсон, – сказал его брат. – Марта меня тоже не узнала. Я изменился.
– Я бы узнала, – отозвалась Марта. – Чуть позже, но признала бы. Это из-за бороды.
Джейсон быстро пересек комнату, схватил протянутую руку, другой рукой обнял брата за плечи, привлек к себе и крепко прижал.
– Рад тебя видеть, – сказал он. – Как хорошо, что ты вернулся. Уж очень долго тебя не было.
Они отстранились и мгновение постояли, молча глядя друг на друга, и каждый старался разглядеть в другом того человека, которого видел в последнюю встречу. Наконец Джон произнес:
– Ты хорошо выглядишь, Джейсон. Я знал, что так и будет. Ты всегда умел о себе позаботиться. И еще о тебе заботится Марта. Мне говорили, что вы остались дома.
– Кто-то должен был остаться, – ответил Джейсон. – Здесь хорошо жить, мы тут были счастливы.
– Я о тебе часто спрашивала, – сообщила Марта. – Я всегда у всех спрашивала, но никто ничего не знал.
– Я был очень далеко. У центра Галактики. Там что-то есть… Я подобрался к самому ее центру. Мне говорили, что там – или, вернее, что там может быть. Хотя сказать толком никто не мог. Мне нужно было туда добраться и посмотреть. Кому-то же надо было отправиться.
– Давай сядем, – сказал Джейсон. – Тебе нужно многое нам рассказать, так расположимся поудобней. Тэтчер что-нибудь принесет, и мы поговорим. Джон, ты голоден?
Брат покачал головой, отказываясь.
– Может, чего-нибудь выпьешь? Из старых запасов ничего не осталось, но наши роботы делают неплохую брагу. Если ее правильно выдерживать и хранить, пить вполне можно. Мы пробовали делать вино, но безуспешно. Почва не та, и тепла не хватает. Скверное получается.
– Потом, – сказал Джон. – Сначала я вам расскажу. Потом можно будет и выпить.
– Ты нашел то зло, – проговорил Джейсон. – Несомненно. Мы знаем, что там есть некое зло. Несколько лет назад до нас дошли слухи. Никто не знал, что это и зло ли это на самом деле. Единственное, что нам было известно, – у него дурной запах.
– Это не зло, – сказал Джон. – Это хуже, чем зло. Глубочайшее безразличие. Безразличие разума. Разум, утративший то, что мы называем человечностью. Или никогда ее не имевший. Но это не все. Я нашел людей.
– Людей! – вскричал Джейсон. – Не может быть! Никто понятия не имел…
– Разумеется, никто не знал. Но я их нашел. Они живут на трех планетах, близко друг от друга, и дела у них идут очень здорово, пожалуй, даже слишком хорошо. Они не изменились. Эти люди такие же, какими были мы пять тысяч лет назад. Они прошли до логического конца тот путь, по которому пять тысяч лет назад шли мы, и теперь возвращаются сюда. Они на пути к Земле.
В окна неожиданно ударили потоки воды, которые швырнул налетевший ветер. Ветер завыл и загулял где-то наверху среди карнизов.
– Гроза началась, – сказала Марта. – Какая сильная.
Глава 9
Она сидела и слушала голоса книг – или, скорее, голоса людей, что написали все эти книги. Странные, серьезные, далекие, звучащие из глубин времени; как будто далеко-далеко что-то невнятно объясняли мудрецы – говорили без слов, но речи их были полны значения и смысла. В жизни бы не поверила, сказала себе девушка, что так может быть. Деревья изъяснялись словами, цветы несли смысл, и маленький лесной народец тоже часто с ней разговаривал, и в журчании реки и бегущих ручьев улавливались музыка и очарование, превосходящее всякое понимание. Но это потому, что они живые, – правильно, даже реку и ручей можно считать живыми существами. Возможно ли, чтобы книги тоже были живые?
Столько книг, целая комната, от пола до потолка ряды книг, а в подвалах их во много раз больше, сказал маленький забавный робот Тэтчер. Однако самое удивительное, что она думает о роботе как о забавном существе – почти как если бы он был человеком. Он ей сказал: «Здесь вы сможете проследить и нанести на карту путь, который проделал человек из самой темной ночи к свету». Изрек это с гордостью, словно сам был человеком и самолично, в тревоге и с надеждой, прошагал этот путь от начала до конца.
Голоса книг все звучали в сумраке комнаты, под стук дождя – неумолчное приветливое бормотание, призрачные разговоры писателей, чьи произведения стояли рядами вдоль стен к