Через занавесь дикого винограда на дощатую террасу лился солнечный свет – утренний, мягкий. Поглаживал теплыми пальцами столики и еду-питье на них, плетеные стулья, сухие доски пола и полотняную шторку, что прикрывала наместников кабинет от жары и от мух.
Жаль, что его стряпуха не кладет в коврижки орехов: утверждает, что эти гномские затеи – излишества или, говоря стряпухиным языком, «Не пойми чего удумки». Хон считал, что ей просто лень возиться.
Он отпил глоток отвара из малины и впился зубами в коврижку. Восхитительно!
Наместник, Террибар, с одобрением следил, как старшина городской стражи поглощает печево.
– Еще бери, – подбодрил наместник. – А то, гляжу, совсем с лица спал за эти дни. Посмурнел, побледнел. Отощал. Скоро сможешь за мною прятаться.
– Не дожжешшса, – невнятно прочавкал оркоподобный Хон и повел широченными плечами. Проглотил кусок и добавил: – Таких, как ты, за меня троих спрятать можно, Террий.
Наместник, молодой, тонкий, шустроглазый, выглядел рядом с Хоном как куница, примостившаяся подле медведя. Пучок солнечного света попадал через листву на его щеку и темные волосы, вылавливал в коротких темных кудрях медные сполохи.
– Панибратствуешь, – укорил Террибар.
Старшина стражи фыркнул. А как официальничать с человеком, который моложе тебя на десять лет и с которым отношения почти дружеские? Даже если по форме один другому подчиняется.
К тому же Террибар никогда не задирал носа. Молодой, а толковый. Понимает, что одно дело делаем, что в мире надо жить, подходы искать, отношения налаживать.
– Еще кружечку? – Наместник поднял кувшин, долил отвара себе и старшине стражи.
Хон взял из плетенки новый кусок печева.
Ефима всегда добавляла орехи в коврижки, не ленилась возиться. Напротив, она всегда говорила: если мельчить орехи в ступке, при этом думая о ком-то неприятном, то занятие тут же обретает смысл и дело движется споро.
В последние месяцы Ефима не пекла коврижек. Оно и к лучшему: Хон очень хорошо понимал, чье лицо она бы представляла на дне ступки. А печево наместниковой стряпухи и без орехов получилось замечательным.
Террибар тоже потянулся к плетенке.
– Люблю утро, – поделился он. – Неспешный завтрак, свежий воздух, солнце мягкое. Можно выпить две-три кружки отвара, не забивая голову никакими делами.
Хон учтиво угукнул, хотя прекрасно знал, что наместник не расстается с заботами о городе ни на вздох, даже во сне. Слишком серьезными были его обязательства, слишком многим не по душе недавнее назначение, и совсем уж без меры запущенным – Мошук, город, во главе которого встал Террибар.
Весь восточный Ортай знал, что приниматься за спасение города нужно было еще десять лет назад. Предыдущий наместник многие годы занимался сплошным вредительством и попустительством, при нем безнадежно захирело даже лозоплетение, которым в былые времена Мошук славился на весь Ортай. Люди слонялись без работы и грызлись между собой, город обрастал грязью и безнадежностью, многие семьями разъезжались по родственникам, оставшиеся не видели надежды на лучшее.
И кто же был в силах спасти Мошук от умирания, вернуть утраченное, наладить забытое, найти потерянное? Террибар? Вот этот сопляк, едва разменявший третий десяток? Выходец из южного Ортая, ничего не понимающий в лозоплетении?
И все-таки у него получалось. Понемногу, постепенно. Первые подвижки уже были видны: чистые улицы, налаженная торговля с соседними селениями, собственный мошукский птичник. С помощью городского мага вычистили плантации вербы от травы, разросшихся пеньков, долгоносика и мавок-визгляков. И, хотя все понимали, что сделать предстоит еще очень много, люди стали глядеть веселей.
У Террибара были замечательные помощники. Мудрые, зрелые, рассудительные – такие как Хон. Или вот такие, как городской маг, недавний выпускник Школы. Он был даже моложе Террибара, а в Мошук прибыл всего четыре месяца назад, однако сумел поставить себя так, что с ним и считались всерьез, и советовались охотно.
Почти все. Почти.
– Отвары гоняете, значит? – Легкий на помине, маг выглянул из-за полотняной шторки.
– Заходи, Оль, – махнул рукой наместник и подхватил со столика в углу еще одну глиняную чашку, – подсаживайся. У нас сегодня дивные коврижки!
Маг потер ладони и уселся за стол.
Был он невысокий, плотненький, с добродушным круглым лицом и светлыми волосами. С первого взгляда заподозрить в нем мага было решительно невозможно. Со второго, третьего и далее – тоже. Мошукский гласник походил на молочника, пекаря, сапожника – кого угодно, только не на мага.
Оль в самом деле происходил из семьи пекарей, был сыном незамужней женщины и заезжего молодца. То, что молодец был магом, стало понятно не скоро – только когда Оль подрос и стал проявлять не абы какие способности.
Достаточные, чтобы в двадцать лет окончить обучение и получить должность гласника – городского мага, назначенного Школой. И спокойно, обстоятельно, без всякой, упаси Божиня, злобы, показать окружающим, что место свое занял не зря.
Теперь Оля в Мошуке ценили, очень уважали и даже любили, пожалуй. Почти все.
– Как твои дела? – поинтересовался маг, обернувшись к старшине стражи. – Где пропадал-то? Как сам, как жена?
Ефима молодого мага на дух не выносила. Хон считал, что совершенно напрасно.
Оль ее тоже не терпел. Хон признавал, что не без причин.
– Ефима ушла от меня, – ровным голосом произнес он и с вдумчивым интересом стал изучать кусок ковриги. – И уехала из города. Навсегда.
Террибар смущенно прочистил горло. Он-то, в отличие от Оля, знал, где Хон был в последние дни. В кабаке, вот где. Не то чтобы напивался – сосредоточенно и мрачно поддерживал состояние среднего опьянения, ни с кем не говорил и подолгу изучал огонь в очаге.
– О как, – Оль тоже смутился на вздох, но все-таки не удержался, уточнил: – Так тебе сострадание выразить или поздравить?
Хон отправил в рот последний кусок ковриги.
– Еще не решил, – признался он. – Но в лоб зарядить за такие вопросы уже могу.
– Тогда считай, что я ничего и не спрашивал, – покладисто отозвался Оль, – а сразу поздравил тебя, от всей души прям.
Хон насупился, но промолчал. Террибар опустил голову.
Острый язык, непреложность суждений и всякие странные увлечения делали Ефиму не самым приятным из известных наместнику людей. Красивая, умная, образованная женщина, видная особа в Мошуке, она могла бы найти себе занятия полезные и почетные, но Ефима предпочитала копаться в замызганных манускриптах и проводить эксперименты с магией. Один из них привел к пожару, другой – к дыре в кровле, а после третьего в доме поселился невыводимый запах ночной фиалки. После чего, не дожидаясь новых подарков, Хон перевез лабораторию жены в один из пустующих городских складов.
А ведь Ефима могла бы участвовать в благотворительных приемах, способствовать установлению связей с другими городами и прочими нужными делами помогать Мошуку.
– Может, еще куриное дерьмо поразгребать на твоем птичьем дворе? – с очаровательной улыбкой спросила Ефима Террибара, когда наместник однажды заикнулся о чем-то таком.
Она никогда не была своей в Мошуке. Пять лет назад появилась ниоткуда – судя по имени, из-за моря, но наверняка не знал никто, даже Хон. А теперь вот и исчезла в никуда – то ли снова за море, то ли в иные сумрачные дали. По правде говоря, никому в Мошуке до этого дела не было, все только вздохнули с облегчением.
Все, кроме старшины городской стражи.
Террибар взглянул на солнце и поднялся. Оль поглядел на Хона и тоже встал.
– Я думал, доведется повесить это на Террия, но раз уж ты тут – твоя и забота. Гном один придет, Эдфур, – у него какой-то родственник пропал. Я не слишком удивлюсь, если этот гном с утра на сонную голову просто плохо пересчитывал родню, но выслушать его стоит, правда же?
– Правда, – уверенно ответил Хон и поднялся. – Непременно нужно выслушать. Далеко не все еще спокойно у нас в городе!
– Все это Зызыг и его братия, – заявил Эдфур и выпятил челюсть.
– Серьезное заявление, – заметил старшина стражи и скрестил руки на груди.
Хон был гораздо выше и крупнее кряжистого гнома, но кузнеца это не смущало.
– Третьего дня мы в таверне были, – рассказывал Эдфур, – так едва не сцепились с тем огрызком бдыщева хвоста, еле разошлись без драки. А теперь чего? Нету племянника! Это Зызыг, некому больше! Да он на всю башку больной, представляешь, чего нес: что некроманты – почетные маги и что надо второй ихний испытарий открыть в Ортае! Чтоб у нас непокойники косяками носились, ты понимаешь?
– Вы из-за этого сцепились? – не поверил Хон. – Ну как дети малые. Поспорили б еще, с какой стороны яйца разбивать или с какой ноги за порог шагать. Кто последним твоего племянника-то видел?
– Младший сын, вчера днем. Племяш собирался к Урегейру, в ювелирную лавку.
Старшина стражи выжидательно смотрел на Эдфура, изогнув бровь.
– Ну что ты выпучился, кольцо выкупать он пошел. Жениться хочет, дурная башка. И знаешь, на ком? А на дочери кожемяки, к которой сын лудильщика в прошлом годе подкатывал! Я ж ему говорю: зачем тебе девка, что под конюшней не пойми с кем миловалась? Под конюшней, представляешь? А эта бестолочь молодая, четвертого десятка не разменявшая, уперлась! Люблю, говорит, и все тут!
Хон прижал ладонь к лицу.
– При чем тут Зызыг?
– Да при том, что ювелиру деньги нужны! Он чего, за просто так колечки раздает?
Хон зарычал.
– До ювелира этот осёл должен был деньгами разжиться, – поспешно объяснил гном, – а деньги ему стройщики с Западной задолжали, которым он склад разбирать помогал. На месте склада наместничьим указом велено строить мастеровую. Значит, если дурень собрался к ювелиру, то сперва должен был пойти на Западную. А кто у нас на Западной ошивается? Зызыг да его подпевалы!
– Ну хорошо, – неохотно согласился Хон. – Я потолкую с Зызыгом. Хотя вы, конечно…