– Ну тогда нет ничего странного, если наш некромант тоже любит подобные свалки, – подытожила Умма. – Раз там такие интересности водятся…
– Уммочка, он ведь не просто мимо шел, – возразила Бивилка. – Он несколько дней туда приходит и ищет что-то определенное!
– Сходил бы в магическую лавку – быстрей нашел бы.
– А он не идет. Значит, что?
– Значит, ищет такое, чего в магической лавке нет, – ответил Оль, – и это законами тоже не воспрещается. Словом, как умный и рассудительный человек я говорю, что вы паникерши. А как гласник я говорю, что надо сходить к тутошним магам.
– А мы сходили!
– И что они?
Девушки переглянулись. Умма поджала губы.
– Один гласник в отъезде. Второго я так задергала на днях, что он сиганет в окошко, если снова меня увидит. А третий был занят, едва выслушал и чуть не вытолкал нас за порог. Дескать, тут много разного народа бывает, это все-таки столица, нечего тут трясти своими предубежденьями! Еще бы, говорит, на винодела пожаловались.
– Но обращение-то подписал?
– Подписал, конечно. А толку?
– Я даже предлагала отыскать этого некроманта, – обиженно добавила Бивилка и на вздох зажмурилась, все еще не веря в проявленную храбрость. – Я ж его хорошо разглядела! А гласник говорит: ну найдете вы его, а дальше что? Что ему предъявить? Вот если он мертвяков поднимать начнет – тогда приходите!
– Может, он и сам толком ничего не понял, – добавила Умма, – молодой совсем, моложе нас, бестолочь глупая. И как такого могли поставить столичным гласником?
– А что Школе остается, если лучшие ученицы ездят по трактам и зазывают на рынках? – спросил Оль у потолочной балки.
– Ох, я не хочу снова этого слышать! – воскликнула Бивилка и схватилась за спасительную бутыль.
Пробуждение у магичек получилось тяжелым. И неожиданным, хотя был уже почти полдень.
На подушку Уммы спикировала птица, суетно захлопотала крыльями по лицу. Магичка замахала руками, бестолково замотала головой. Птица тыкалась в ладони. Выглядела она необычно: размером с воробья, с острыми стрижиными крыльями, плоской головой и перьями лисьего цвета.
– Птах! – воскликнула проморгавшаяся наконец девушка и накрыла второй рукой гладкие рыжие перышки.
Между пальцев пыхнул дымок. Вестник испарился.
– Ну Шадек, – сонно проворчала Бивилка с тахты напротив. – Кривляка. Словно мы без птаха не ведали, что его сегодня нужно ждать!
Умма села, выпростала из-под одеяла босые ноги, потерла глаза, попыталась пригладить волосы. Бивилка поглядела на подругу и скривилась.
– Ты выглядишь не лучше, – заверила та. – Зачем мы выпили все вино?
Бивилку передернуло. Некоторое время обе сидели, таращась друг на друга, потом Умма решительно легла обратно в постель.
– Ты собиралась убирать дом, – напомнила Бивилка.
– Угу. А ты – на рынок.
– Угу.
С улицы доносился стук, гомон голосов, топот ног. Квартал бодрствовал. Магички – не вполне.
– Водички бы, – подала наконец голос Бивилка. – Холодненькой. Ведерко.
Умма высунула из-под одеяла руку, начала что-то наколдовывать, но быстро сбилась. Рука несколько вздохов висела безжизненно, затем пальцы скрутились в понятную конструкцию.
– Вот нам, а не водичка.
– Уммочка, это несерьезно.
– Угу.
В дверь поскреблись.
– Если кто спит – прекращайте, а если кто раздет – прикройтесь! – велел голос Оля, и почти тут же раздался скрип петель.
Магички высунули из-под одеял носы и красные глаза.
В одной руке у Оля было то самое ведерко с водичкой, и Бивилка с предсмертным стоном принялась выпутываться из одеяла. Другой рукой маг придерживал дверь, впуская в комнату Янису. Та несла поднос: две дымящиеся плошки, кувшин, кружки, хлеб.
Увидев еду, Бивилка снова забилась под одеяло.
Старуха поставила поднос на столик и пояснила:
– Углядела я поутру, что вам дури достало всю бутылину уговорюкать – так и заладилась вам супчику сварити. Целительская сила в ем великая для таких дурней молодых, какие меры во хмелю не знают. В единый вздох и дурноту сымает, и кровь разгоняет, и мысли проясняет, ежели голова не пропита еще.
Оль, сияя румянцем и улыбкой во весь рот, подтверждал кивками каждую фразу. Девушки страдали. Яниса обернулась к магу:
– Да поставь же ж то ведро! И не тамочки, а поблизу, чтоб недалече им тянуться, страдалицам. От спасибочки, помог старухе, помог и девицам! – обернулась к Умме. – И до чего же хороший друг у тебе, девонька! Веселый, добрый, честный, всею ж душою наружу как есть! Ох и светлый человек! Ох и мужчина справный!
– Яниса! – простонала Умма.
– Да я что? – зачастила та. – Я ж ни про что такое! Сынок до суседей приехал, говорю!
– Это от него Умма вчера отказалась? – уточнила Бивилка.
– Да хоть поглядела бы! – воскликнула Яниса, всплеснув руками. – Да хоча б из-за забору-то! Ну одним глазочком, а?
Умма застонала, уткнулась лицом в ладони.
– Ох ты ж девонька моя хорошая, ох и погано тебе, ясочке! – Старуха подхватила Оля под руку. – Вы поднимайтесь да супу покушайте, нарочно другой раз уже согрела! Он самый целебный, когда горяченький! А мы на кухне погодим, картоплю разберем!
Дверь закрылась. Бивилка подхватила кружку и с блаженным вздохом зачерпнула колодезной воды из ведра.
Супчик в самом деле оказался целебным. «Змеиный» – почему-то назвала его Бивилка, а объяснять отказалась наотрез. Силы, вернувшиеся благодаря супу, ох как пригодились: весь город словно только и ждал, когда Умма придет в себя, чтобы наброситься на магичку со своими вопросами.
У входной двери, под вывеской, Умма загодя прикрепила пергамент, где крупно вывела: «С девятнадцатого по двадцать первый день месяца желтотравня маг не принимает!» Но на пергамент никто не глядел.
Стоило ей начинать обметать потолок от паутины, как снизу раздалось:
– Госпожа магичка, а нет ли у вас чего от зубной боли?
Толстый бородач почти испуганно глядел на «госпожу магичку», которая стояла на столе, подобрав подол юбки. Умма оценила распухшую щеку страдальца и спрыгнула на пол, полезла в тумбу за склянкой с вязким составом.
Стоило схватиться за метлу – от двери задребезжало:
– Деточка, а скажи-ка бабушке: это вот вправду маговские заклинания расписаны?
Умма подошла, посмотрела на исчерканный пергамент, помотала головой.
Бивилка убежала на рынок, а потом – в конюшню, проведать свою Пасочку. Оль отправился вместе с магичкой, прежде пересчитав монеты в кошеле. Хорошо б до возвращения друзей закончить с уборкой, хоть как-нибудь: планы «хорошенько вычистить каждый уголок» полетели известно куда.
– Тетенька ворожея, а правду говорят, что кроличья лапка помогает в любви? – жутко смущаясь, мямлила девушка лет пятнадцати.
– Впервые слышу, – честно отвечала Умма, остервенело скребя донышко казанка. – Попробуй эту ножку приготовить со сметаной и угости любимого.
Яниса ходила за девушкой по пятам, делилась новостями.
– Так Любиста ж и говорить: от в жисть того порося не взяла бы, кабы не невестка, ну а та крик подняла во всю горлянку. Сулили, мол, половину взяти и отдати половину, а теперь очи таращуть, как не бывало ничего.
– А вы говорили, писарь не нужен – ну, тот, что приехал на соседнюю улицу, – заметила Умма, составляя вымытые кружки на полку. – Вот если б они до покупки поросенка пошли к писарю, а тот бы уговор им составил – так не было бы потом никаких споров, кто что недослышал полгода назад.
– Ить ловко удумала! – Старуха покивала, сложила дрожащие руки на животе.
Перед ней на столике стояла чашка с мятным настоем и лежал бублик. Настой Яниса прихлебывала, про бублик за разговором забывала.
Умма составила на полки последние тарелки.
– А до жены звездолюбовой неведомо откель черный лекарь прибыл, – продолжала старуха. – Нетутошний, смурной, неговорливый. По ей одним глазом лишь шмыгнул, да все со звездолюбом шушкуется. Про что шушкуется?
– Лекарь? Смурной? – Умма склонила голову, о чем-то подумала и заторопилась. – Яниса, мне нужно сбегать к гласнику. Я быстренько, я скоренько, хорошо?
Девушка подхватила корытце с мыльной водой, потащила к дальней стене, бедром толкнула неприметную дверцу во дворик, но выйти ей не дали: через дверцу в кухню ворвалась толстая некрасивая женщина в застиранном бесформенном платье.
Оттолкнула магичку (вода из корытца плеснула частью во двор, частью на порог, а частью – на юбку гостье), смерчем ввинтилась в середину помещения и уперла руки в толстые бока.
– Начинается, – пробормотала магичка.
– Ты что себе удумала, а? – вопросила тетка и поперла на Умму. – Чего носом вертишь? Думаешь, управы нет на тебя, а? Так мы быстро найдем! Змеюка мелкая, ну! Что выделываться вздумала?
Умма попятилась, прикрываясь корытцем.
– Что мнишь о себе, девка бестолковая? – Женщина локтями задевала посуду на полках, а бедрами стукалась о мебель. – Сказано – делать! Так начинай делать и благодари, что тебе, а не другому, за то плочено будет!
– Да идите вы под хвост ко бдыщевой матери со своей потаскухой на пару! – Магичка грохнула корытце на стол.
– Ты чего это огрызаешься? – Соседка надулась индюшкой. – Как говоришь со мной, а?
– Как с хамкой! – Умма дернула плечом. Щеки у нее горели. – Убирайтесь из дома! Лекари, маги – оравы их в округе, идите донимать любого, а отсюда – вон!
– Так не берутся, – неожиданно мирно сказала тетка и ухнула увесистой тушей на лавку. – Ни лекари, ни маги. Одни говорят, противно Божине такое. Другие как-то делали, да неблагополучно, боятся теперь.
– Ничего, Арканат большой, – магичка отвернулась. – Кто-нибудь да возьмется. В деревнях и то находится, кому ненужный плод изгнать, а в столице и подавно отыщется.
– Роди́ла бы, – подала вдруг голос удивительно невозмутимая Яниса. – Глядишь – и дурнина б повывелась. Как берет баба на руки свово младенчика, да как починает баюкати – всяко горе забувается, всяка кручина отступает. Нет места блажи да дурости, токмо сердце от любови щемит. Роди́ла б твоя непутевая, а?