– Не было печали, еще одно позорище на семью наводить! – цокнула языком соседка и принялась обмахиваться повязанным поверх платья передником. – Не желает рожать, да и хвала Божине! И не надобно, и в мыслях не было неволить! Заставь – так и ей придет беда, и дитяти, ни один рад не будет! И не отменишь того! Никому то дитя не надобно!
Женщина уставилась на Умму.
– Не возьмусь, – дрогнувшим голосом повторила та. – Не хочу. Боюсь. Противно.
– Да что же ты… – по новой взвилась соседка.
– Отлупись от нее! – неожиданно рассердилась Яниса. – Сказала: не хочет! Ты дурна вовсе, чтоб на своем стояти? То ж ворожея! От не нравится ей твоя девка, от нет же ж у ее охоты чаровати – ты чего настырничаешь, а? Да мало чего она ж твоей дуре начарует от лютости! Не боязно?
– А ты ее не выгораживай, – рыкнула соседка, враскоряку поднялась с лавки и грузно потопала обратно к двери.
Свою решимость после слов старухи она вроде как растеряла, но запал продолжал бурлить, не находя выхода.
– Носишься над ней, как наседка. Свою дочку похоронила, так чужую взялась облизывать? Меньше б крылами хлопала, так девка б и выежкивалась реже. А то не договоришься с нею на ее ж работу, тьфу!
Легкая сосновая дверь хряснула за спиной незваной гостьи.
Умма задвинула корытце под лавку и принялась расставлять на полки посуду. Руки у нее подрагивали, щеки все еще горели.
Яниса придвинула к себе чашку и принялась за бублик. Куснула раз, другой. Посмотрела на магичку, которая обмахивала стол тряпицей, не поднимая глаз. Вздохнула и заговорила:
– Была у меня дочечка одна-единая. До сроку появилась, да жуть как тяжко далась. До того тяжко, что лекарь, едва ее принявши, молвил: бережите дочечку, потому как деток уж не случится у вас опосля ее. Ох мы ж и берегли! – Старуха помолчала. – А токмо всяка хворь до нее липла, ну словно репей! С первых дождей до последних снегов лекарю в доме хоч кровать стели, потому как не выходит отсель почитай. А он-то все приговаривает: шибко сильно бережете дочечку, дите ни к какой заразе не приучено, оттого ж его любая хворь с ног сбивает споро. Удумал же ж! То бережите, то не бережите!
Умма и сама не заметила, когда успела сесть на лавку и теперь комкала полотенце в руках, опустив голову. Как же вышло, что, несколько месяцев прожив в этом доме, она и не подозревала о такой беде хозяйки?
– К шести годам вроде как окрепла дочечка. За осень лекаря ни разу не звали, а ежели приболевала она – так легонько, я сама отварами выпаивала. Я ж за все те годы стокмо их составлять выучилась – и-и-и! Не счесть! А зимою не уследили. Грудная горячка приключилась. Спервоначалу думали, попросту выстудилась. А как лекаря стали звать – так он уже и поделати не смог ничегошеньки. Хвороба тая шибко злючая оказалась да скорая, накрепко в дитятко вцепилась. За два денька забрала дочечку.
Умма, не зная, куда деваться и что сказать, бездумно разглаживала полотенце на коленях. И что за удача ей такая – второй раз за два дня слушает чужие откровения, не понимая, чем отвечать? Но Варравир-то ее и не заметил на набережной. А Янисе что сказать?
Да и надо ли?
– То горе страшное, но давнее, – продолжала старуха. – Не сосчитаю, сколько лет прошло, как все отболено да отплакано. Привыкли да прожили без деток. И хорошо прожили! Любили один одного да берегли. Ни на что не жалюсь! Сколь отсыпала доля счастья – взяли. А доля мудрая, коль в одном обделила, так уж в ином-то как есть досыпет, не поскупится! Токмо надобно суметь углядети его, то счастье, не след запиратися в горе! А все ж, когда помер старик мой, шибко пусто стало. Словно как есть дом выстудили! Грустила я сильно, не знаючи, куда ж деватися. Все думала: ни единой душе не нужная стала, теперича одно лишь осталось мне дело: дожидати, когда уже Божиня к себе под порог покликает.
Умма вскинулась, словно хотела что-то сказать, но встретилась глазами с Янисой и промолчала. Та смотрела спокойно и ясно.
– Не слухай ту бабу дурную, девонька. Не подменяю одну другой. Есть жива душа рядышком, есть про кого думати да заботу покласти – вот так оно мне и хорошо. Нужной комусь. Ведати: не понапрасну утром очи открываю. Токмо про еще одно прошу Божиню кажный день: чтоб так же ж оно и докатилося аж до края, покуда смерть не приберет меня.
Магичка, сглотнув, кивнула и поскорее поднялась с лавки, суетно завозилась в поисках полотенца, которым надлежало обтереть подсохшую стеклянную посуду. Изумительные молочно-хрупкие тарелки и чашки, которые выделывали в городке на юге Ортая, хранились у Янисы в дальнем углу кухонного шкафчика, являясь на свет лишь несколько раз в году.
Сама старуха, не спеша доцедив свой отвар, спустилась в подпол, поколдовать над казанком, где плюхало в простокваше нарезанное ломтями мясо. Сунула туда пучок пряно пахнущих трав, покачала туда-сюда посудину, достала из кармана тряпицу, вытрясла из нее горсть острого горошка, отправила в казанок.
Через откинутую крышку подпола света падало немного, и не с первого раза Яниса нашла на одной из вделанных в стену полок бутыль с острым крепким вином. Плеснула чарку в казанок, аккуратно приладила крышку обратно к стеклянному горлышку.
Подготавливать мясо таким дивным образом выучил ее муж полсотни лет назад. Спервоначалу думала – попортится либо же гадость получится. А нет – вкуснющее мясо вышло, мягонькое, душистое – с тех пор на всякий праздник только так и готовила его Яниса. А теперь вот и девочку порадовать можно, и гостей ее. Отчего б не накормить вкусно хороших людей?
А что возиться тяжковато уже – так на то мы не смотрим. Есть, для кого расстараться, – и слава Божине.
– Нет, ну правда здорово вышло? – Бивилка словно и не устала вовсе, скакала козой по мостовой, забегая перед Олем и весело заглядывая ему в глаза.
– Просто слов нет, – он усмехнулся и покрепче перехватил торбу.
На рынок они попали ближе к вечеру, но торговля шла еще бойко. Оль пополнил запасы сушеных трав (нашелся тут даже редчайший бегунчик!), прикупил теплую зимнюю шапку у неразговорчивого орка и целую стопку резных досочек с гербом столицы – на подарки.
В рядах с живностью Бивилку встретили обрадованными возгласами, хозяева лавок тут же вынесли загодя подготовленную табуреточку с мягким сиденьем, ладный круглый столик да кувшин с квасом.
– Ты приходи только! – просили они. – Хотя бы раз в два денечка! Хотя бы до холодов! Выручка какая получилась, а! Делиться будем – чего б не поделиться!
Ближе к закату, когда небо потускнело, воздух продрог, а Бивилка засобиралась домой, выручкой с ней и впрямь поделились. Сумма вышла очень даже неплохой, за многие дни разъездов не всякий раз удавалось столько заработать. Но и торговля вышла бойкой, у магички аж голос подсел. Послушать ее сегодня стянулись даже торговцы и покупатели из других рядов, так что приходилось почти кричать.
Но Бивилка давно не чувствовала себя так замечательно!
Оказывается, люди могут внимать ее рассказам, раскрыв рты, а не только отмахиваться от «мудрености» или беззлобно подшучивать над «ученостью». Да еще спрашивают, и ответы так внимательно выслушивают. Никто не ворчит раздраженно и не требует чудес сей вздох наколдовать за медяк – самое первое, чего ждали от магички в деревнях да поселках, где Бивилке доводилось бывать.
– Останусь! – заявила девушка, в третий раз пощупав растолстевший кошель. – Сниму у Янисы еще одну комнату и останусь!
– Ты ж это не всерьез? – уточнил Оль. – Ну что это за дело для толковой магички – стать зазывалой? Ты ж шесть лет трещала про помощь людям – а сама что делаешь?
– Помогаю, – уперлась Бивилка. – Одним помогаю продать зверушек, а другим – купить.
Вслед за девушкой Оль ступил на толстую доску, проложенную над ямой, неуклюже протопал по ней, смешно взмахивая руками.
– Знаешь, Билка, временами не понять: шуткуешь ты или дурная. Чтоб сильная, ученая мага взаправду хотела работать на рынке – это ж как у тебя в голове помутилося, а? Кто, как не ты стоял на том, что не годится давать пользы меньше, чем можется, – и чего делаешь? Ерундой занимаешься!
– Ну не надо, не надо так! – Бивилка зажала ладошками уши. – Я так говорила, да. Но ты же знаешь, как оно получается… Все не то, все не так, не по совести, не по-честному! Что проку гореть, если жар уйдет в прах? Подлость вокруг и вранье! Не хочу я так. Не могу.
– Подлость и вранье, – повторил Оль. – Нет, Билка, не так, это тебе с ходу просто не свезло. Магия – она такая же, как жизнь, разная. Ты вот подумай: стань ты гласником – скольким людям помогла бы? А так те люди, которым ты не помогаешь, страдают. И лишь из-за того, что ты встряла зубами в булыжник.
Бивилка молчала.
– Через год ты себя мыслишь на этом рынке? Через пять лет, десять? А сколько людей ты можешь спасти, успокоить, сделать счастливыми за те же лет пять или десять, а? Ты, Билка, не тот человек, что найдет свое назначение вдали от большой маговской лодки. Вот Шадек, чтоб далеко не ходить, – тот может. А ты – нет.
Бивилка не отвечала.
– Ты всю жизнь твердила про маговское назначение, Билка, – распаляясь, продолжал Оль, – и ты же при первой неудаче сбежала, забилась в нору да уши заткнула. Ты кто после этого? И дальше-то что? Однажды пошла на попятный, когда стала ездить по трактам заместо того, чтобы гласником стать. А теперь, выходит, с концами сдаешься? Хочешь вовсе забыть, что ты маг?
– Оль, хватит!
– Нет, Билка, не хватит. Я про это молчал, но теперь уже невмочь мне, потому как ты совсем не туда заехала. Не годится. Ты маг и ты знаешь, какое у тебя назначение. Ты думаешь, его можно подменить какой-то блажью? Ты возьми любую байку про магов и скажи: чего они там делают?
– Да чего они там только не делают. Оль…
– Ты не прикидывайся дурней, чем есть, Билка. Маги в байках борются со злом: хоть с чудищами, хоть со злодеями, а хоть и с болячками. Потому как это и есть назначение мага: порвать все плохое и спасти все хорошее. А ты какое зло уменьшаешь, когда болтаешься по селениям? Или когда зверюшек продаешь?