– Вася, – сказала вдруг «вампирша», насмотревшись, – спроси у мамы. Людмила Ивановна, Васенькина мама, иногда сдает. – Она снова уставилась на девушку выпуклыми круглыми глазами светлого льдистого оттенка. Вася проворно включил задний ход, и инвалидная коляска двинулась назад в комнату. Казалось, он спасается бегством.
– Проходите, – предложил он невнятно, не глядя на девушку. – Мама в огороде сажает помидоры. Сейчас придет.
Девушка, поколебавшись, вошла. Молодой человек резко толкнул дверь, которая тут же захлопнулась с громким стуком, от которого гостья вздрогнула. Тамириса осталась в коридоре.
– Садитесь, – он махнул рукой в сторону дивана. После чего подъехал к небольшому металлическому столику с компьютером и уставился на экран. Девушка послушно села, перевела дух, стремясь унять бешено колотящееся сердце.
«Успокойся, – сказала она себе, – еще ничего не случилось. Ты ищешь квартиру, тебя абсолютно не в чем подозревать. Никто не свяжет тебя с пропавшей девушкой. Сейчас придет мать этого молодого человека по кличке Хабалка…»
Удивительно, кличка хозяйки совсем не сочеталась с обстановкой квартиры и парнем, сидящим за компьютером. Женщине с таким прозвищем больше подошло бы… что? Обилие барахла, салфеточки и вязаные дорожки, запах нафталина, что еще? Этажерка с каменными подшивками «Работницы» и старыми газетами, потускневшее трюмо с флаконами столетней давности, пластмассовые слоники на серванте и хрусталь за тусклыми стеклами. «Так вот, придет она и скажет, что комната не сдается. И никогда не сдавалась. Или сдавалась раньше, а теперь все, больше не сдается. Или… что-нибудь в том же духе. И тогда ты с облегчением поднимешься, скажешь: «Извините, как жаль!» – и уйдешь. А если ты все-таки получишь эту комнату, тогда… тогда, значит, все идет по плану, врем и играем дальше. И вообще, не забывай, что ты теперь разведчик, так что твое вранье – не что иное, как прием разведработы. Значит, можно. Успокойся!»
Человек слаб и хрупок, как всякий сложный механизм, и его настрой зависит от массы случайностей – неприветливого взгляда, дурного сна, автобусной двери, захлопнувшейся под самым носом, тоскливого дождя, который на самом деле не тоскливый, а обыкновенный, то есть никакой, разве что мокрый. Заслышав чей-то смех, человек мысленно лихорадочно ощупывает себя – что в нем не так, что вызвало веселье? С беспокойством смотрит на врача – что, доктор? Изводит себя мелочными мыслями, подозрениями, предчувствием и ожиданием беды, ревностью, обидами и завистью. Глотает антидепрессанты, мучается, не спит. То ли недостаток серотонина в организме сказывается, то ли реальная действительность давит – без разницы. Плохо, и все!
«Всегда можно уйти, – подумала она. – Подняться и уйти. Прими то, что происходит, как приключение или игру, которые ты в любой момент можешь прекратить».
Она вспомнила, как они обсуждали «операцию» – не «операцию», а авантюру, – лежа в постели, целуясь и смеясь, и почувствовала, что стала успокаиваться. Она взглянула на парня: он тихо сидел в своем кресле около компьютера и пристально смотрел на нее. Встретившись глазами, оба вспыхнули одновременно. Инга почувствовала, как стало жарко спине и загорелись уши. У парня побагровела шея, потом щеки и лоб. Вот наказание!
«Не настраивай себя так, – сказала Инга мысленно, – обыкновенный дом, обыкновенные люди. Ребенок, круглый, как шар, в красной курточке, бросающий камни в незнакомых людей, вампирическая женщина в платье прошлого века и, наконец, смотрящий исподлобья инвалид без возраста. Ну и что? Мало ли людей со странностями? Если бы ты действительно искала квартиру, а не явилась сюда в качестве подсадной утки, ты бы и внимания не обратила на такие мелочи. Сейчас придет Людмила Ивановна… Интересно, какая у него мать?»
Разглядев парня, Инга пришла к выводу, что, несмотря на нежное девичье лицо, ему должно быть лет двадцать пять, не меньше. А то и больше. Красивый парень, блондин с карими газами, продолговатое лицо – и ускользающий взгляд. Очень красивые руки, сильные пальцы, узкие запястья.
Пойманный на горячем, молодой человек уткнулся в экран компьютера, а Инга принялась рассматривать комнату. Большая, квадратная, очень светлая и почти пустая. «Наверное, из-за коляски», – догадалась она. Ковра на полу нет по той же причине. Громадный, как готический собор, старинный буфет сочного красно-коричневого цвета с башенками, колоннами, разноцветными витражами и фруктово-цветочными гирляндами. Диван, на котором она сидела, тоже циклопических размеров, обитый потертой и выцветшей рыжей гобеленовой тканью, мягкий и благодушный, как сытый хищник из породы кошачьих, усыпан добрым десятком разнокалиберных подушечек. Тонкое кружево на окнах, тяжелые портьеры в тон дивану, пышная китайская роза в фаянсовом горшке с драконами на полу, книжный шкаф, рядом металлический стол с компьютером, справа от стола вертикальное сооружение с гнездами для дискет и компактов. Большой обеденный стол у стены под золотисто-коричневой парчовой скатертью, посередине – хрустальная ваза с ветками нераспустившейся сирени. Центр комнаты пуст, пол сверкает лаком. Четыре картины на стенах. Лес, река, луг. А на одной, по виду очень старой, потемневшей от времени, – дети, бегущие от грозы, а над ними прекрасный ангел распростер белые крылья.
В комнате витал легкий сладковатый травяной запах, показавшийся Инге смутно знакомым. Комната ей понравилась звонкой светлой пустотой. В таких комнатах любит жить эхо. Когда она вышла из автобуса около часа назад на конечной остановке, которая называлась «Посадовка», как и само место, и увидела нечистую кривую улицу, растрескавшийся асфальт, неприглядный продуктовый магазин с покосившейся ржавой вывеской, первой ее мыслью было: это действительно конечная остановка и дальше просто ничего нет. И еще она подумала, что ни за какие коврижки не согласилась бы тут жить. Это как ссылка. Сейчас, сидя в чужой комнате, которая ей понравилась, она подумала, что человек может жить где угодно, и у живущих здесь есть свои преимущества перед городскими жителями. Сад, огород тут же, обилие воздуха, не изгаженного выхлопами, и тишина.
– Если Хабалка спросит паспорт, – говорил Шибаев, – покажешь ей издали, но не отдавай, скажи, что ожидаешь письмо до востребования, поняла? Правда, она может не согласиться…
– А зачем ей вообще нужен мой паспорт? – спросила Инга и сама ответила: – Для прописки! – Она снимала квартиру всего один раз в жизни, когда-то в Сочи. Хозяйка взяла ее паспорт и сказала, что дачников полагается прописывать. – Я не думаю, что Хабалка будет меня регистрировать, сейчас другие времена. Кому это нужно?
Шибаев смотрел на нее и думал, что они затеяли глупую игру, что Инга не умеет врать и жизненный опыт у нее такой, как будто бы она жила в вакууме, несмотря на торговую специальность. Больше всего ему хотелось дотронуться до нее, притянуть к себе, потереться носом о ее макушку и сказать:
– Дурочка ты моя родная, что же ты со мной делаешь? Ты-то ладно, у женщин все навыворот, начитаются романов да насмотрятся фильмов, а там какая-нибудь «Пантера» или «Крылатая ведьма» мстит за убитого жениха, сворачивает челюсти, дерется ногами, сверкает шикарными туалетами на приемах, запросто убегает от погони, и думают, что все именно так и происходит на самом деле. И я тоже… хорош! Планы дурацкие строю… Детский сад! А ведь было убийство!
– Не грусти, – говорит Инга, почувствовав его настроение, – выкрутимся! – Она увлечена и радостно возбуждена.
– А как ты узнала, что она сдает комнату? Кто тебя к ней прислал? – спрашивает Шибаев, проверяя ее легенду.
– Все очень просто, – беспечно отвечает Инга. – Я и не знала. Просто мне надо было где-то остановиться, гостиницы забиты, я села на троллейбус и приехала в пригород. Там всегда сдаются комнаты.
– Там ходит автобус, а не троллейбус. В любой гостинице сейчас можно получить адрес, где сдают комнаты. Незачем ехать наобум.
– Я могла этого не знать.
– Тебе бы предложили адреса прямо в гостинице, они там получают комиссионные с каждого клиента.
– Ну а мне почему-то не предложили! Санечка, ты все усложняешь! Даже если ничего не получится, что мы теряем? Что?
– Почему именно к Хабалке? А не где-нибудь поближе к конечной остановке? Зачем идти так далеко?
– Ну, я просто гуляла, место понравилось, улица тихая. Расслабься! Придуманная заранее история – западня для рассказчика, будем соображать на месте.
«Инга, кончай дурить, хватит, я больше не играю», – хочет сказать Шибаев, но вместо этого говорит:
– Ты не представляешь себе, насколько это серьезно. Если Лена Савенко исчезла внезапно, значит, в квартире остались ее вещи – Хабалка спрятала их или уничтожила, а значит, будет настороже. Она не сообщила в полицию о пропавшей квартирантке. Почему? Потому что никому неохота связываться с полицией. Ну а если она знает, что произошло с Леной? Может ли она знать, что та погибла?
– Может, – говорит Инга, – но это не значит, что она замешана.
– Если знает и молчит – это как раз и значит, что Хабалка замешана, и ты должна помнить об этом и вести себя соответственно, поняла?
– Это как?
– Осторожно. Никаких вопросов. Смотри, но не подглядывай, не подслушивай под дверью. Просто наблюдай. Обращай внимание на мелочи, взгляды, слова. Возможно, кто-нибудь проявит к тебе интерес, захочет познакомиться поближе…
– Насколько близко? – спросила она ехидно.
Шибаев сгреб в кулак Ингины короткие волосы и сказал:
– Можешь познакомиться, но никаких прогулок наедине, поездок в автомобиле, свиданий допоздна в саду на скамейке. Ясно? Узнаю – убью обоих!
– Не узнаешь! – говорит Инга, уворачиваясь и впиваясь зубами в его плечо.
– Обыщешь комнату, – продолжает Шибаев через некоторое время, – возможно, там остались какие-то вещи Елены, мелочи, которых не заметила Хабалка. Деньги! Может, они все еще там, ведь не носила же Лена их с собой. И самое главное, почувствуешь что-нибудь не то – сразу уходи. Бросай все и уходи. Вполне вероятно, что Лена познакомилась со своим убийцей именно там. Будешь звонить мне каждый день, докладывать обстановку. Утром, в десять часов. Уходи подальше и звони. Я буду ждать. Не оставляй мобильник без присмотра, поняла? И вечером, в пять. Не будет звонка – я приеду и разберусь!