Те говорят:
— Ты чаво, атаман? На стругах, что ль, к дворцу поплывем?
— Велю: седай!
Сели. Митька один замешкался — так и утоп потом вместе с семнадцатью рублями своими, из него же выковырнутыми. Не впрок они ему пошли.
Отплыл атаман от берега на ковре трухменской работы и погнал волну. А волна на Каспицком море поболе будет, чем на Волге, где он острог до подстенков размыл и полсела снес. Напустил полное ущелье воды и подплывает на ковре ко дворцу. А за ним-то все струги, струги… А на балконе девка стоит в узорчатых портках пузырями. Да такая раскрасавица, что глаз не отвесть.
— Ты, девица, кто? — спрашивает Стенька. — Как тебя величать?
— Княжна, — отвечает.
— Выходи за меня замуж!
— Нет, — говорит, — не пойду. Ты всех своих жен топишь.
Слава-то Стенькина, видать, уже и до Персии докатилась.
— А как ее, правда, звали? — спросил я, кутаясь в заветную Стенькину шубу. Озноб помаленьку отпускал. Даже в жар временами бросало.
Он взглянул на меня с недоумением.
— Дык… Княжна и княжна… Чаво тут?
М-да… Бывает. У одного моего сослуживца кошку звали Кошка. И ничего — отзывалась.
— Но, как понимаю, в конце концов вы ее все же уломали?
— Уломал… Будь я, божусь, Абсалямка, коли утоплю! Поверила…
— И клятву свою потом, выходит, нарушили? — Боюсь, вопрос мой прозвучал скорее укоризненно, нежели сочувственно.
— Да не нарушал я ничаво! — В голосе старика пробилась вдруг надрывная нотка. — Вот те права рука да лево сердце!
— Так как же вышло-то? — не отставал я.
— Вишь… Попов-то я всех извел, — сокрушенно признался он. — А то наладились, понимашь, анафему с амвона голосить…
— И что?
— А венчать-то казаков с бабами как-то надо! Ну и стал их водить вкруг ракитова куста. Обойдуть вприпляску, взямшись за руки, а я, значит, атаманской своей властью объявляю их мужем и женой…
— Та-ак…
— А княжна возьми да заупрямься. Нет, говорит, я княжеска дочь, жалаю свадьбу по всему по вашенскому обряду! Чтоб в церкви и с паникадилой… Чаво тут делать? Послал робят, чтоб живого попа сыскали. Нашли одного, недобитого… А тут другая незадача! Княжна-то — басурманка! Крестить надобно…
— Ну так поп бы и окрестил!
— Вот оно бы и ладно было! А я, слышь, сам вздумал… Ну пьяный был, чаво спросишь? Вывез на струге… окунул… — Голос его пресекся.
Даже под жаркой Стенькиной шубой меня снова прошибло ознобом. Степан же Тимофеевич восстал со своей плахи и, пришаркивая, сутуло направился к сундуку.
— Давай-ка, друже, выпьем…
Оцепенев, я наблюдал за тем, как он, смахнувши мои пожитки с крышки на пыльный ковер, извлекает из саркофага… Нет, не кувшин и не бурдюк — непочатую бутылку водки «Степан Разин» с поясным портретом на красно-синей этикетке. Стало быть, Ефремка Нехорошев не одно только молоко ему поставлял… С юморком, однако, пацаненок. Нарочно ведь такую выбрал!
Два граненых наркомовских стаканчика, появившиеся на розоватый неверный полусвет костерка вслед за поллитрой, явно не были куплены, но скорее всего позаимствованы неугомонным мальцом из какой-нибудь матриной захоронки.
Закуски хозяин не выставил, что, впрочем, вполне естественно: зачем бессмертному закуска? Выпивка — дело другое.
По первой приняли, не чокаясь.
— Не удержал… уронил… — приблизив ко мне громадное лицо, зашептал страшный мой собеседник (теперь уже и собутыльник). — Хотел пымать… а тут-то она из волны личико свое возьми да высуни… напоследок…
— И что?.. — просипел я, предчувствуя уже нечто ужасное.
— А личико-то — не то… Белесое, светлоглазое… Настя!
— Быть того не может! — ахнул я.
— Может! — угрюмо приговорил он. Помолчал и добавил со страхом: — Вот таперича и думаю: а ну как всю жизню-то я одну и ту же топил?..
— Полагаете, не утонула она тогда?
Зловещий его шепот гулко отдавался в опустевшей пещерке:
— Не… Таку не утопишь… Не простила — и давай в других перекидываться. Лишь бы жилы тянуть… То Машей представится, то Мариной… То, вишь, княжной…
— И Афросиньей тоже?
— Афросиньей — нет. В Афросинью ей нипочем не обернуться. Та жалкая[11] была, добрая, зла на меня не держала… За то, видать, она ее в пролубь-то и сунула… Чаво мыргаешь? Наливай давай… дачник!
Я подчинился. Приняли по второй.
— До сих пор не отпушшаеть… — таинственно сообщил он, отерев усы и бороду. Озабоченно оглянулся на дыру входа, где кромешная чернота майской ночи успела смениться серой предутренней мглой. — Светаеть… Ну, значит, сам шшас увидишь…
Я оглянулся. И то ли почудилось мне, то ли не почудилось, но пепельный полумрак заклубился, замерцал, будто и впрямь собираясь слепиться в Настину стень. Возможно, и слепился бы, однако в следующий миг снаружи послышался приглушенный нарастающий грохот, словно в нашем направлении шла по тряской дороге колонна разболтанных до дребезга грузовиков.
Это возвращались с ночной прогулки бочки с золотом.
Голубовато-серая полумгла вздрогнула, и недолепленная стень исчезла.
Недовольно крякнув, Степан Тимофеевич завинтил крышечку, хмуро глянул, сколько еще осталось в бутылке, и, забрав у меня порожний стаканчик, двинулся к сундуку.
— Шубейку-то скинь, — ворчливо повелел он, не оборачиваясь. — Подарил бы, да не могу — заветная…
Я вылез из затхлых мехов и помог уложить шубу поверх прочего платья. Тяжкая крышка со стуком легла на место.
— Ну так ты… энто… Клад берешь али как?
Грохот снаружи придвинулся вплотную, и я на всякий случай отступил к стене, чтобы цепью по ногам не хлобыстнуло.
— Знаете… — откашлявшись, сказал я. — Может, я лучше, как Ефремка, приходить к вам буду?
Былинные плечищи затряслись от сдавленного смеха. Распотешила его, видать, моя просьба.
— Колдовству, что ли, учиться?
— Да нет… Просто поговорить…
— Энто ежели Бог позволит, — уклончиво молвил он, помрачнев.
— А может и не позволить?
— А то!..
Эпилог
Обидно, однако наша с ним беседа прервалась, я считаю, на самом интересном моменте. Очень бы хотелось, к примеру, выспросить подробнее о причинах столь долгой, на триста с лишним лет затянувшейся мести. То ли неистовая Настя так и не смогла простить новому своему жениху саму попытку утопления, то ли Стенькина вина была куда серьезнее, нежели ему представлялось: духовный наследник Волкодира, немыслимой силы колдун — он, вместо того чтобы противостоять прогрессу (рушить учуги, топить царства, хранить родные просторы от появления на них самолеток и самоплавок), ударился в столь милые народному сердцу пьянку, разбой и разврат.
Хотя одно другому не помеха — скорее подмога. Да, разбойничал, развратничал, но ведь при всем при том — рушил, топил, хранил! Ну не вышло, ну что ж тут делать? Однако Насте-то этого не растолкуешь — баба… Хотела, видать, большего.
И все же триста лет! Помыслить страшно. Уж на что змеи были Стенькой разобижены — и тем его терзать надоело…
Особенно досадно, что не догадался я спросить о сроках второго пришествия. А ведь сколько легенд об этом сложено! «Придет, непременно придет и станет по рукам разбирать… Ему нельзя не прийти! Ох, тяжкие настанут времена. Не дай, Господи, всякому доброму крещеному человеку дожить до той поры, как опять придет Стенька…» Боюсь, однако, что насчет точной даты своего возвращения в мир Степан Тимофеевич и сам не шибко был осведомлен, раз выпытывал у меня, не слышно ли чего об Антихристе…
Много, много еще о чем мы с ним тогда не договорили, но приближался рассвет, а согласно одному из преданий, если кто задержится в зачарованной пещерке до третьих петухов, так в ней навеки и останется. Подобная перспектива меня, сами понимаете, не прельщала. Петухи, правда, еще не кричали ни разу (да и откуда бы им там взяться!), но бочки-то с золотом уже вернулись.
Пора было и честь знать.
И что-то стало мне, знаете, опять жутковато. Неловко вспомнить, но прощался я со Степаном Тимофеевичем суетливо, а то и подобострастно: пропятился с кивками и полупоклонами до самого выхода, а повернувшись, ощутил голой спиной прощальный теплый поцелуй костерка и приостановился в сомнении. Ну с шубой — ладно, шуба — заветная, за нее вон с астраханского воеводы шкуру содрали заживо, но может, зипунишко какой попросить?..
Нет, не стоит. Наконец решился и ступил в зябкую утреннюю полумглу — примерно с тем же содроганием, с каким погружался вчера в майскую холодрыгу ночного ерика. Я и вправду не знал, прервется сейчас мое умопомрачение или же продолжится, как ни в чем не бывало. Шагнул — и сразу был ошеломлен ослепительным солнечным светом. Снаружи-то, оказывается, дело давно уже шло к полудню.
Вроде многих чудес насмотрелся за ночь — так тут еще и это…
Плотно зажмурился, а разъяв веки, словно бы проснулся разом. Именно словно бы, потому что никто не просыпается в стоячем положении с влажноватой одежкой в руках. Ну, разве лунатики, но я-то точно не из их числа, поскольку, вернувшись в город, проверился-таки у дружка-психиатра на всех его орудиях пытки. Он даже лампой мне в глаза мигал. Хорошо еще, удержался я и не рассказал о том, что со мной стряслось на самом деле. А так был признан вполне вменяемым.
Обернулся, ожидая увидеть все тот же бугор, но уже без каких-либо признаков входа, однако за спиной обнаружился штакетник, а за ним домик — тот самый, что растворился вчера в лунном мареве, когда мы шли со Стенькой в неизвестном направлении от порушенных мною учугов.
— Да вот же он!
Со стороны ерика ко мне бежал мой дачный приятель, от которого я тогда и возвращался вброд, хватаясь за тростниковую плотинку.
— Ты где был? Там тебя уже с баграми ищут, полиция понаехала… Меня в свидетели загребли!
— С чего это вдруг?
От возмущения он даже отшатнулся.
— Как чего?! Как чего?.. На трое суток пропал!
На трое суток?.. У меня перехватило дыхание.